Одновременно с фиванскими художниками достигли высокой степени художественного совершенства мемфисские. Здесь работала незаурядная школа скульпторов, о которой мы можем составить себе представление, к сожалению, по немногим случайно уцелевшим от гибели и рассеянным по музеям обломкам дивных барельефов, дошедших из гробниц мемфисских верховных жрецов, и некоторым другим памятникам — например, барельефам из гробницы, приготовленной для себя Хоремхебом еще до его воцарения. На одном из барельефов, украшающих теперь Берлинский музей, изображена погребальная процессия верховного жреца, в которой принимают участие и слуги, и родные, и первые вельможи государства. В то время как первые и вторые безутешны, а один из слуг даже забыл о своей обязанности строить легкую кушу для поминальных даров, вельможи сохраняют величие и делятся друг с другом новостями, а один из них даже играет своим париком; на другом барельефе удивительно изображена скорбь привратника, только что проводившего из врат дома дорогое тело, а на московском памятнике из этой серии мы имеем необычайное по экспрессии и чуждое шаржа изображение дикого горя, плача по погребаемом — плачущие пали на землю, протянув вперед руки, другие причитают, стоя на коленях и подняв руки вверх, иные хватаются за голову. Фигуры расположены в красивых группах и имеют индивидуальные черты. Художник, которому принадлежат эти шедевры искусства, был незаурядным наблюдателем; он одинаково умел изображать и дикое горе, и тихую скорбь, он обладал и чисто египетским юмором. Его произведения, равно как и дошедшие до нас из гробницы Хоремхеба, выделяются и свободой движения, и индивидуальностью, и с этой стороны отличны от аналогичных фиванских произведений, которые при всем своем изяществе все-таки более условны — достаточно, например, сопоставить изображения фиванских погребальных процессий. Нетрудно предвидеть, в какую сторону клонятся симпатии телль-амарнского мыслителя, который не только распространял свое «учение жизни», но и «сам учил» своих придворных художников особому искусству его величества. Если его приверженцы о нем говорили, что «он живет правдой и для него мерзость неправда», то эту «правду» следует понимать в широком смысле — это не только нравственная правда, но и чуждая всяких условностей естественность. И в области художественного творчества он следовал ей так же, как в религии и в быте. И обстоятельства благоприятствовали его стремлениям. Новая столица была ближе к северу, да и в самом Гермопольском номе, где она была основана, издревле работала школа такого же направления, оставившая нам еще в эпоху Среднего царства интересные образцы своих произведений. Конечно, ко двору устремились художники из северной половины Египта, и раскопки в Телль-Амарне обнаружили целый ряд мастерских и также гробниц художников, имена которых до нас дошли, например, двух архитекторов Бакта и Маанахтефтефа, скульптора Юти, может быть, мемфисского происхождения и др.
И в развалинах мастерских, и в гробницах царя и вельмож найдены замечательные произведения рельефа и круглой пластики, указывающие на старательное наблюдение природы и умение быть ей верным в искусстве. Придворные скульпторы предшествующего поколения при изображении царей и их семейств, при всем стремлении передать индивидуальные черты лица и при всем умении владеть резцом все же были связаны этикетом и традициями. Теперь, с переселением в Ахет-Атон, «Горизонт-Атона», как назвал царь новую столицу, пали все эти стеснения и художники стали воспроизводить точный портрет Эхнатона со всеми его странными чертами, до сих пор представляющими загадку — с отвисшим подбородком, уродливо вытянутой вперед шеей, толстым, также отвисшим, животом и т. п. Вся его семья, состоявшая из царицы Нефертити и нескольких маленьких дочерей, изображалась сходным образом. И более ранние произведения этого стиля представляют настоящие шедевры изящества — особенно луврский бюст, берлинская голова царицы Тэйе и статуи, найденные германской экспедицией в 1911–1912 гг. Не будучи стеснены в выборе тем и поощряемые с высоты престола, художники изображают царя не только как повелителя страны и верховного жреца, сидящего на колеснице в храме своего бога, при сиянии которого ликует вся природа и при царской молитве которому присутствуют представители всех народов, но и в виде нежного супруга и любящего отца в кругу своей семьи, в ее радости, горе и ежедневной обстановке.