Древний свет полностью

— Не нужно плакать, — сказал он. — Кристи, когда я впервые увидел вас, вы были так молоды, у вас был такой испуганный вид — но и проницательный ум! Я должен благодарить вас, если вообще хоть что-то понял о пришельцах из другого мира. — Он положил руку мне на плечо, и я почти не ощутила ее веса; кости были тонки и пусты, как у птицы. Потом произнес: — Это тело мучает меня. Однако я пожил бы еще, если бы смог, каким угодно образом…

Я пораженно и беспомощно взглянула на него снизу вверх.

— …Как я могу оставить молодого Медуэнина без направляющей руки? И телестре ! Вашим людям, Кристи, я не доверяю и никогда не доверял. Уйти сейчас к Ней… — Он внезапно замолчал. Его светло-голубые глаза без белков были прикрыты мигательными перепонками. В том, что оставалось от этого лица, я все еще видела его: Посла Короны, политика, тайного агента, друга.

Я сказала:

— Кассирур Альмадхера не сожалеет о смерти, ни своей, ни чужой.

— А. — Хал кивнул. — Это церковь. Но то, что мы возвращаемся, не имеет никакого значения, ведь это означает расставание с этой жизнью, с этими людьми, и самонадеянность с моей стороны — думать, что без меня не смогут обойтись, не так ли, С'арант ! Самонадеянность и правда. У нас нет теперь Сутафиори, нет Канты Андрете.

Он подался вперед, к столу, чтобы налить себе травяного чая. Тяжесть каменного кувшина была для него слишком велика. Я не осмелилась помочь ему. Холод, исходивший от каменных стен, должно быть, проник в меня до костей: где-то глубоко внутри я чувствовала дрожь. «Ты должна горевать», — сказал он. Ах, Хал. Этот его скрытый, тихий юмор. Теперь он причиняет мне боль.

— Позвольте мне немного посидеть с вами, — сказала я. — Хал, я не верю в то, что вы делаете. Мы не встретимся снова.

Он поплотнее закутался в шкуру зилмеи .

— Кристи, мы не можем позволить себе сидеть друг с другом, когда до Летнего солнцестояния осталось всего шесть дней… ко мне сюда должны прийти люди, если уж я не могу прийти к ним; вы можете рассказать мне, что происходит в городе. В день солнцестояния я буду в Доме-источнике. Затем он помолчал и проговорил более тихим голосом:

— Вы с нею походили друг на друга. Вы и Орландис. Если я увижу ее в этом сияющем царстве, то спросит ли она меня, почему я покинул землю? Что я ей скажу?

Я взяла обе его тонкие шестипалые руки в свои. Ощущая его истинно ортеанский юмор, я испытывала сильное чувство, представлявшее собой нечто между удивлением и грустью, и подумала: «Да, это ты, Хал, и даже свою смерть ты хотел бы использовать для того, чтобы выяснить что-нибудь такое, что тебе хочется знать. Разве это не вполне в твоем духе?»

Мне было больно сказать ему правду.

— Рурик одобрила бы это, — сказала я. — Все. Возможно, даже то, каким образом она умерла; так вышло из-за ее огромной любви к Ста Тысячам. И неудивительно, к чему это может привести. Она сожгла телестре Орландис, а вы…

Его руки сжали мои, но столь слабо, что казались лишенными костей.

— Это случилось. Я исправил бы это, если бы мог.

Капельки пришедшего с моря тумана искрились на белых каменных стенах. Несмотря на дела, ожидавшие Т'Ан Морского маршала, несмотря на подготовку к Летнему солнцестоянию, требовавшую большого внимания, мы молча сидели там в слабом солнечном свете, пока не раздался резкий звон городских колоколов, отметивших полуденный час.

В течение трех из следующих шести дней я была единственным представителем другого мира в Таткаэре. Дугги улетел на «челноке» на Побережье, чтобы попытаться вступить в переговоры с хайек Анжади, однако передаваемые им сообщения свидетельствовали лишь о неудачах. Сетри и его рэйку пропали. На четвертый день Корасон и группа ее офицеров облетели земли вокруг Таткаэра и создали проблемы своей попыткой совершить посадку в городе; в конце концов Т'Ан Имир предоставил для этой цели каменистый островок Кумиэл по другую сторону устья. И это давало мне понять: Таткаэр снова стал городом с обитателями, запрещениями и такширие , городом, в котором есть Суд и будет Корона, и нам больше нельзя относиться к нему как к заброшенному…

А Таткаэр в эти шесть дней изнемогал от духоты и зноя. Листва лапуура , раскинувшего в стороны похожие на перья ветви, отбрасывала тень на белые стены. Прохожие держались стен проходов между домами, где тень давала больше прохлады. Ортеанцы, все еще прибывавшие в город из окружавшей его сельской местности, спали снаружи, в прокаленных солнцем внутренних дворах, и хотя с полудня до вторых сумерек царила тишина, после нарастал гул голосов; ортеанцы в выложенных кирпичом внутренних дворах пили травяной чай, вино из зиира , и даже маленькие аширен сидели тихо, слушая и задавая вопросы. Во время своих долгих прогулок от Арентине на Западном холме до Цитадели и обратно я слышала разговоры, в которых обсуждались две темы. Открыто: кто более подходит, чтобы стать Короной? Тайно: правы ли Дома-источники, объясняя, что нам делать, когда придут захватчики?