— Какатанава веками строили этот город, по кусочку разбирая гору, которая стояла на его нынешнем месте, — рассказывал Лобковиц, пока мы шли, минуя пустые жилища, мастерские и конюшни. — Это был великий цивилизованный народ. Они жили под руководством Закона. Всякого, кто искал у них защиты, они принимали под свое покровительство при одном условии, что он будет служить Закону. Их жизнь была подчинена одной цели — беречь дерево, которое они обязались охранять. Целый народ существовал только для того, чтобы служить дереву, лелеять его, защищать, делать все, чтобы оно продолжало расти. Это был знаменитый, уважаемый народ, здравомыслие и мудрость которого славились на всю мультивселенную. Великие короли и вожди других народов посылали сюда своих сыновей, чтобы те узнали пути народа какатанава. Учиться мудрости Народа Древа приходили даже из иных сфер. Белый Ворон, разумеется, продолжает древнюю традицию своей семьи…
Я сказал, что, если мне не изменяет память, слово «какатанава» означает "народ кольца". Почему он назвал его "народом древа"?
Лобковиц улыбнулся.
— Дерево находится в кольце. Время — это кольцо, а дерево — это мультивселенная. Кольцо — это сфера, в которой заключено все.
Пространство — лишь одна из размерностей этой сферы.
— Пространство — одна из размерностей времени?
— Именно так. — Лобковиц просиял. — Как только вы это осознали, очень многое становится понятным.
От продолжения этой загадочной беседы меня избавил отрывистый вопль. У меня замерло сердце, я бросился к ближайшему балкону. На зазубренный горизонт наползали темные тучи, собираясь вокруг одного из самых высоких пиков. Они клубились, растягиваясь и сокращаясь, словно в судорожной попытке принять форму живого существа.
Подстегиваемые всеми ветрами, они образовали огромную фигуру лорда Шоашуана. Из нее вырвалась длинная вереница облаков и, промчавшись над озером и стенами города-крепости, хлестнула по нам словно бичом.
Мы не успели укрыться.
Даже у Сепирица остался тонкий рубец на шее- там, куда пришелся удар облаков. Мне почудился страх в его глазах, но когда я вновь на него посмотрел, он улыбался.
— Ваш старый друг ополчился против нас, — сказал Лобковиц. — Это первая проба его сил. Отныне нам не будет покоя. И если Гейнор Проклятый преуспеет, нам суждено вечно мучиться в предсмертной агонии.
Я приподнял брови. Лобковиц говорил совершенно серьезно.
— Если Равновесие будет уничтожено, время как таковое перестанет существовать. Это значит, что мы замрем на месте, сохраняя сознание, но неподвижные, и этот миг, предшествующий забвению, растянется для нас до бесконечности.
Забыв о еде, мы смотрели, как сине-черное пятно облаков сгущалось и перестраивалось вокруг горных вершин. В другой части галереи послышался крик, и мы увидели поверх огромных городских ворот исчезающую тропу, которую Айанаватта создал звуком своей флейты.
Она разлилась по льду словно испаряющаяся ртуть, и люди, шедшие по ней, перепрыгивали от одной лужицы к другой. Их фигурки казались крохотными. Это были не какатанава. Сначала я принял их за эскимосов в толстых меховых одеждах, но потом заметил, что у их предводителя нет лица. Там, где ему полагалось быть, сверкал отраженным светом столь знакомый мне зеркальный шлем. Рядом с ним шагал другой человек, которого я тоже помнил, а с другой стороны- мужчина меньшего роста, также знакомый мне. Но они были слишком далеко, чтобы рассмотреть их лица. Вне всяких сомнений это были воины человека в шлеме.
Те самые викинги, которые пытались помешать нам добраться до крепости.
— Время податливо, — сказал Лобковиц, предвосхищая мой вопрос. — Гейнор теперь зовется Гуннаром Обреченным. Он вновь собрал себя воедино, но не отваживается жить без шлема, поскольку все его лица существуют одновременно. Сейчас он находится в вашем двенадцатом веке, как и этот город, и многое другое…
Я повернулся к нему:
— Гуннар до сих пор ищет Грааль?
Лобковиц пожал плечами.
— Грааль нужен Клостерхейму. Он стремится к примирению, хотя и странным, извращенным способом. Гуннар ищет смерти с тем же упорством, как другие ищут сокровища. Но не только своей смерти. Он жаждет погубить все сущее. Только так он сможет оправдать самоубийство.
— Он мой двоюродный брат, но судя по всему, вы знаете его гораздо лучше. — Я пытался избавиться от медленно одолевавшего меня ужаса. — Где вы с ним познакомились? В Будапеште или в Вене?
— Гуннар, как и вы, вечен. У вас есть другие «я», другие воплощения, а у Гуннара — другие имена и множество разнообразных личин. Однако родственник, которого вы называете Гейнором фон Минктом, навсегда останется преступным Рыцарем Равновесия, который бросил Равновесию вызов и был повержен. И который вновь и вновь восстает против него.
— Люцифер?
— Видите ли, у каждого народа свой Люцифер.
— Он всегда терпит неудачу?
