«Вот так же и мои почитатели, бродя вокруг Спасского, с трепетом узнают воспетые мною места — заросший пруд со склонившимися над ним ивами, покосившуюся скамейку под столетней липой, старую конюшню, хранящую тепло лошадей, лаз в изгороди, уходящий вверх по косогору цветущий луг. Они узнают, да вот я не узнаю! — меланхолично подумал он. — Вот и тут… Был дом, большой красивый дом, дом из „Детства“. Снесли… Где же они ютятся? — он посмотрел чуть в сторону, куда навострились лошади, и увидел бывший флигель, сильно разросшийся от многочисленных пристроек. — Какая гадость! Подходит какому-нибудь Левину! Собственно, это и есть усадьба Левина! — если что и отвращало Тургенева в последнем романе Толстого, так именно этот герой. — Какой мерзкий тип! Вылитый…»
— Вы здесь прекрасно все обустроили, милый Толстой, — сказал Тургенев со всем свойственным ему радушием и тут же спросил с легким беспокойством: — Надеюсь, я не стесню вас? Не поломал ли мой приезд каких-нибудь ваших планов? — и, после едва заметной заминки: — Не ждете ли вы еще каких-нибудь гостей?
— Ни в коей мере не стесните, дорогой Тургенев, мои вас ждут с нетерпением, а что до гостей, так у нас всегда гости, вот и сейчас есть, все больше молодежь, вам, уверен, с ними будет весело. Соседи наезжают, и ближние, и дальние, но это все хорошие знакомые, так что приезжают без приглашений и извещений. Завтра к обеду ожидаем князя Урусова Леонида Дмитриевича. Не знакомы? Наш вице-губернатор. Не кривитесь, Иван Сергеевич, князь мало того что милейший человек, он еще и прогрессивных взглядов, правильных взглядов, наших взглядов. Ожидаем и еще одного человека, кого, не скажу, будет для вас приятным сюрпризом, хотя с этим человеком вы уж точно не знакомы и вряд ли когда-нибудь о нем слышали.
Тургенев не стал ни о чем его расспрашивать, но с той минуты его как подменили, весь последующий вечер был он весел необычайно и совершенно очаровал все общество, даже самого хозяина дома. Молодежи в доме действительно было изрядно, хотя молодежь была не совсем в том возрасте, на который рассчитывал Тургенев. Дочери Толстого и их кузины еще не выросли из коротких платьев и много не доросли до интереса к произведениям Мопассана, но Тургенев нисколько не был разочарован или обескуражен.
О, он прекрасно умел обходиться с маленькими девочками, ведь младшие дочери Полины Виардо, можно сказать, выросли у него на руках! О, он знал столько веселых игр, столько смешных шуток! И вот он изображает то закипающий самовар, то вареную курицу в супе, то свою легавую, делающую стойку. Потом принялся обучать девочек старинному французскому деревенскому танцу канкан и, заложив большие пальцы в проймы жилета, изобразил несколько смешных па, когда же Толстой поморщился от
Конечно, не оставлял своим вниманием дам, жена Толстого Софья Андреевна и ее сестра Татьяна Андреевна еще не перешагнули тридцатипятилетний рубеж, а в свете свечей и вовсе казались молодыми и красивыми. И вот он восторгается пением Татьяны Андреевны, действительно прекрасным, а поздним вечером, под лунным небом задушевным голосом признается Софье Андреевне: «Я конченый писатель… Нас никто не слышит? Так я вам скажу по секрету. Раньше всякий раз, как я задумывал написать новую вещь, меня трясла лихорадка любви. Теперь это прошло. Я стар — и не могу более ни любить, ни писать».
Гости съезжались на дачу. Держались просто, без церемоний, чинов и титулов. Пользуясь хорошей погодой, все устремились к прудам или в поля, Тургенев, отговорившись усталостью после вчерашних подвигов и действительно ощущая ломоту в ногах и тревожное покалывание в животе, остался в доме, вместе с князем Урусовым.
— Мы с любезнейшим Леонидом Дмитриевичем нашли множество общих знакомых, а в Париже, представляете, он обычно останавливается всего в двух кварталах от нас, — радостно возвестил Тургенев заглянувшему в гостиную Толстому.
Князь Урусов оказался милейшим человеком, вернее, казался им, пока не начал говорить на политические темы. Набившая оскомину славянофильская жвачка! Тургенев тихо позевывал, внутренне готовился к предстоящему разговору и все чаще кидал взгляды в сторону двери.
О приближении гостя первыми известили чуткие ноги, уловившие легкое дрожание пола, потом донеслась мерная тяжелая поступь, вот двери распахнулись и на пороге возник… Да, этот был Командор, могучий рыцарь из ставших легендарными времен, его тонкое горбоносое лицо почему-то обратило мысли Тургенева к Франции, и сразу же в памяти всплыло виденное недавно изображение Готфрида Бульонского, предводителя крестового похода и первого короля Иерусалимского. Тургенев тогда еще иронично пожал плечами — во времена Готфрида Бульонского не писали портреты, но теперь он изменил мнение — то же лицо, разве что борода другой формы.
