Да, это был Командор, но не возвратившийся из дальнего похода и не сошедший с каменного пьедестала, чтобы покарать нечестивца, а вернувшийся после охоты или долгой верховой прогулки. Вместо доспехов он был обряжен в короткий кафтан с широкими откидными руками, зеленый с золотыми разводами, кафтан немного походил на маскарадный и был определен Тургеневым как старинный польский кунтуш. Под кафтаном виднелась красная шелковая рубашка, крепкие ляжки были обтянуты белыми лосинами, едва видневшимися над высокими ботфортами, на голове была небольшая польская шапка, украшенная фиолетовым камнем размером с перепелиное яйцо и пером цапли.
Командор, обернувшийся польским магнатом, снял левой рукой шапку, обнажив бритую голову, устремил глаза в передний угол и уже поднял правую руку со сложенными щепотью перстами, чтобы осенить себя крестным знамением, но, не увидев иконы, опустил ее. Движения были насквозь русскими, но Тургенев не удовлетворился этим, быстро мысленно накинул на обнаженную голову татарский малахай и коротко обкорнал густую бороду, подбрив щеки и шею. Перед ним предстал вылитый татарский хан, жестокий и беспощадный, стоящий во главе бесчисленной дикой, азиатской орды. «Вот твоя суть! — подумал Тургенев. — Остальное — детали».
Между тем мужчина вступил в комнату, с каждый шагом наполняя ее все больше, не столько своим могучим телом, сколько исходящей от него силой и поистине царским величием. Толстой, бывший почти десятью годами старше своего гостя, а на его фоне и вовсе казавшийся стариком, держался с ним подчеркнуто уважительно.
— Позвольте, ваша светлость, представить вам Ивана Сергеевича Тургенева, величайшего из ныне здравствующих русских писателей! — с несвойственной ему велеречивостью сказал Толстой и еще более торжественным голосом, сделавшим бы честь царскому дворецкому, возвестил: — Светлейший князь Иван Дмитриевич Шибанский!
— Польщен знакомством, князь! — сказал Тургенев и тут же рассердился на себя за этого «князя», наказал себе впредь не использовать это обращение, но что удивительно — во все время их разговора язык его упорно отказывался произносить привычное величание по имени-отчеству.
— Истинный и давний поклонник вашего таланта, глубокоуважаемый Иван Сергеевич, — сказал князь Шибанский с легким поклоном и, повернувшись к князю Урусову, продолжил с доброжелательной улыбкой: — Как всегда бодры и рветесь в бой, князь! Рад вас видеть!
Голос его был глубок, но негромок, как будто он нарочно притушивал его. Так же и рукопожатие его было крепко, но сдержанно, хотя у Тургенева все равно возникло желание подуть на пальцы.
— Чувствую, что нарушил вашу беседу. Продолжайте, господа. Не обращайте на меня внимания, мне нужно немного отдышаться — семьдесят верст верхом!
Он опустился в кресло чуть поодаль, в тени, и, сцепив руки, принялся разглядывать Тургенева. Толстой незаметно покинул гостиную, тихо прикрыв за собой двери. Князь же Урусов продолжил свои разглагольствования, как будто ничто его не прерывало. Тургенев стряхнул сонливость и принялся понемногу возражать Урусову, но не рьяно и более по непринципиальным вопросам. Вот и на утверждение, что западная «мануфактурная» цивилизация исчерпала себя и стремительно приближается к гибели, он лишь мягко заметил, что у Запада большой запас прочности, и тут же обратился к князю Шибанскому, вовлекая того в разговор.
— А вы, князь, что думаете по этому поводу? Вы, вероятно, разделяете эти взгляды?
— Да, рад, что такой достойный человек, как князь Урусов, разделяет мои взгляды, — спокойно ответил Шибанский.
— И вы полагаете, что Россия должна отряхнуть прах западной цивилизации со своих … ног (хорошо, что успел заменить готовое сорваться с языка — лаптей) и вернуться к старорусским ценностям? — нажал Тургенев.
