Северин покопался в памяти. В Благовещенском соборе он, кажется, не бывал, вот в Архангельском, том, что завиднелся вдали, бывал точно, там гробницы русских великих князей и царей до Петра I, и вот в этом, что стоял по правую руку, бывал, это, как он теперь твердо знает, Успенский, действительно, один в один с тем, что в Лавре, только размером поменьше и часовенок по углам нет. Тут он увидел еще один, многоголовый, облитый сверху золотом, белокаменный собор. Нет, в нем он почему-то не бывал.
Шибанский остановился у высокого, сложенного в виде усеченной пирамиды крыльца, снял шляпу, широко перекрестился, поклонился собору. Наташа, поправив платок на голове, последовала его примеру. И вдруг правая рука Северина поднялась вверх и сотворила крестное знамение. Он с некоторым смущением скосил глаза на Биркина, но и тот перекрестился, как-то суетливо, мелко, неумело. «У меня, чай, получше вышло, кокарда — пряжка ремня — правый погон — левый погон», — Северин постарался иронией перебить смущение от несвойственного ему и непроизвольного движения. На первый раз удалось.
Шибанский поднялся на крыльцо и первым вступил в распахнутую дверь, они последовали за ним. Первое, что отметил Северин, ступив под сень собора, это то, что реставрационные работы тут действительно велись. Памятуя давнишние впечатления от кремлевских соборов, он ожидал увидеть блеклые, частью выбитые фрески, темные иконы, крошащиеся стены и истершийся пол, здесь же все пребывало в порядке, и даже бледность красок некоторых фресок выглядела уместной, подчеркивая их древность.
Особенно поразил портал, ведущий, вероятно, во внутреннее помещение собора. Две пары изящных колонн поддерживали тяжелую арку, стены портала постепенно загибались внутрь и перекрывались двустворчатыми золотыми дверями. «Нарочно закрыли, чтобы вы могли оценить красоту», — донесся голос Шибанского. Северин кивнул, но более своим собственным мыслям: «Да, пожалуй, золото на голубом или синем мне больше всего нравится». Он еще раз окинул взором портал и подошел ближе. Надо же, не лепнина, резьба по камню, очень искусная! Двери оказались все же не золотыми, а медными, состоящими из десяти пластин, на каждой из которых был нанесен свой рисунок. Но техника письма была удивительной, чрезвычайно тонкой и четкой, тем более удивительной, что непонятной, как будто рисовали золотом, именно золотом, а не золотой краской, по меди. Северин отступил на несколько шагов назад, почти до самой противоположной стены и не отказал себе в удовольствии еще раз полюбоваться порталом.
Потом поднял глаза чуть выше и наткнулся на фреску, трое юношей стояли в каком-то корыте, о чем-то оживленно разговаривая, невзирая на прозрачные круглые шлемы, подобные космическим, охватывавшие их головы, над ними, ласково смотря на них, возвышалась красивая, довольно молодая женщина. «Три отрока в пещи огненной», — пояснила Наташа. Действительно, из корыта высовывался кусок чего-то красного, который теперь можно было назвать языком пламени. Северин еще раз посмотрел на отроков, они были приблизительно одного возраста и очень похожи друг на друга, горбоносые, с чуть пухлыми губами, братья-погодки.
— Ванечка, Митенька и Васенька, — продолжил он вслух свою мысль, — а над ними их мать, которая всегда их защитит и спасет, даже и из печи огненной.
— Не кощунствуй! — тихо сказал Наташа, впрочем, без всякого осуждения.
Тут Северин повернул голову налево и обомлел — над дверями, через которые они вошли в собор, помещалась огромная, больше самих дверей, фреска, всю ее заполняло одно лицо, лицо человека сравнительно молодого, лет тридцати — тридцати пяти. Высокий лоб, широкие брови, пронзительные глаза, тонкий, длинный, наверняка с заметной горбинкой нос, тонкий рот в обрамлении усов и спускающейся широким клином бороды, длинные пышные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две развевающиеся косицы.
— Спас Нерукотворный. Именно таким Он и был, — тихо сказал оказавшийся вдруг рядом Шибанский.
Сказал как человеку, впервые зашедшему в христианский храм и узревшему лик Спасителя. Собственно, так оно и было, вынужден был признать Северин, перед его глазами стояли многочисленные картины распятия, смертных мук, заслоняя этот, тоже, несомненно, многократно виденный лик, который он теперь воистину впервые узрел. В некоторой растерянности он поднял глаза еще выше, к своду, расписанному странной многофигурной картиной с явственно видным
— Древо Иессеево, — тут же подсказал Шибанский.
— Древо — кого? Иисуса? — переспросил Северин.
— Называется — Иессеево — с едва заметной улыбкой ответил Шибанский, — Иисус ведь по преданию прямой потомок библейского царя Давида, отец которого носил имя Иессей, так и объясняют это древо, — и тихо добавил: — По-другому
Но Северин уже оторвался взглядом от картины, разобраться в которой не было никакой возможности, и перевел его вновь на фреску над дверью.
