— Хорошо, — только и сказал Шибанский, но Северин вдруг явственно почувствовал, что все, тема закрыта. Шибанский же между тем продолжал: — Что касается высказывания глубокоуважаемого Семена Михайловича, то сим хитрым манером он хочет втянуть вас в наш давний спор о мифах, хотя ума не приложу, о чем тут можно спорить. Семен Михайлович считает, и небезосновательно, что большая часть печатной продукции, художественной, исторической, научной, научно-популярной и просто популярной, из широкого пласта, проходящего через его руки, представляет собой миф, не имеющий к действительным событиям жизни никакого отношения. Литература — сама по себе, жизнь — сама по себе, как в недавнем прошлом, когда произведения социалистического реализма никак не соотносились с реалиями социализма.
— Но если зайти с другой стороны, то окажется, что вся наша так называемая действительная жизнь не более чем миф. То есть каждый отдельный человек проживает свою, вполне конкретную жизнь, но жизнь эта протекает в некоем мифическом, выдуманном или, как сейчас говорят, виртуальном мире. Ложные цели, извращенные идеалы, перевернутые оценки происходящего, безверие в вечное и преклонение перед сиюминутным. И свойственно это не только нашей стране в наше межеумочное время, это наблюдается и в других странах, наблюдалось и у нас на протяжении последних двух, а скорее трех веков.
— Ответственность за это несет, как ни странно вам это покажется, литература, литература в широком понимании, художественная, историческая, научная и так далее, литература, которая, казалось бы, должна сеять разумное, доброе, вечное. Она и сеет, преломляя жизнь, но преломляя не тонко, как свет посредством призмы, а грубо, через колено. И из обломков выстраивает на страницах произведений новую жизнь, отвечающую идеалам автора, или запросам публики, или требованиям власть имущих.
— Особенно в этом мифотворчестве отличилась великая русская литература. Другие тоже внесли свою лепту, возможно, у других народов тоже есть свой особый счет к их национальной литературе, но нас в первую очередь трогает русская, потому что она определяет не только нашу жизнь, но и отношение к нам других наций. Что же мы имеем? На что потратил свой великий талант Гоголь? На то, чтобы представить Россию скопищем моральных уродов. А длинная галерея «лишних» людей, Онегин, Печорин, Рудин иже с ними? Какое произведение, дожившее до наших дней, ни возьми, везде одно и то же: мужики ленивы и вороваты, мелкие чиновники безграмотны и продажны, высшие — тупы и корыстолюбивы, генералы бездарны, министры отличаются только угодливостью, верховная власть лишь тормозит общественное развитие, ну и все, конечно, пьют без меры. Чехов, доехавший до самого Сахалина, только это и увидел в России и, похоже, даже не задумался над тем, а откуда он взялся в России, остров Сахалин, кто поставил города, которые он посещал по пути, кто провел железную дорогу, по которой он ехал, неужто герои его рассказиков, повестюшек и пьесок?
— Но талдычат со времен Петра: воевать русские не умеют, строить не умеют, торговать не умеют, художеств своих не имеют, даже веселиться не умеют. Во всем надо на выучку к иноземцам идти, кое-как, по скудоумию природному, перенимать иноземные образцы. Такую вот нам вычертили линию жизни, такой составили код жизни, — слово «код» Шибанский нарочито выделил, как бы в пику Биркину или в наказание ему за то, что вылез вперед с неуместным разговором, — и не надо думать, что подвержены его пагубному воздействию только люди читающие и думающие. Эти-то как раз могут ознакомиться и с другими взглядами, и задуматься. Все же прочие впитывают этот код с молоком матери, живут бездумно в этом мифе, смирившись с ролью вечных неудачников и неумех, иные же устремляются в поисках лучшей жизни за границу, от рождения уверенные, что здесь, в России, ничего хорошего быть не может, и не стоит она их трудов. Так что первостепенная задача наша состоит в исправлении этого неверного кода жизни, мы должны явить истинную историю Россию во всем ее величии, показать истинный уклад жизни русской и утвердить его в сознании людей, и на этой основе возродить Россию.
— Ага, создать код воскрешения, — иронично заметил Биркин, тоже нарочито выделив слово «код», как бы подчеркивая мифичность, невозможность идеи.
— Именно! — воскликнул Шибанский и так строго посмотрел на оппонента, что тот как-то нервно заерзал, сжался, стушевался.
Опять воцарилось молчание. Но вот Наташа встала и певуче сказала:
— Что-то голова закружилась, наверно, от наливки. Дозволь, дядюшка, прилечь на полчаса.
— Приляг, отдохни с Богом, ты знаешь где, — ответил Шибанский.
— А я рядышком посижу, чтобы Наташе нескучно было, — тут же поднялся Биркин, — если ты, конечно, не возражаешь, — обернулся он к Наташе.
Наташа не возражала, и они скрылись за дверью в боковой стене. Северин почувствовал, что пришел и его черед заговорить, тем более что Шибанский сидел молча, как будто чего-то ожидая.
— Вероятно, вы хотите знать, как погиб Дмитрий Иванович? — спросил Северин.
