Он совсем собрался уж подойти к дверям, переговорить с охранником, с тезкой, расспросить, как да что, но тут железные ворота поползли в сторону, и на улицу высунулась широкая глазастая морда мерседеса Юрия Павловича. Сильно затемненные стекла скрывали внутренность салона, да и далековато было, метров, наверно, пятнадцать, но Леха вдруг ясно увидел внутри сидящего Юрия Павловича, целого, невредимого, немного задумчивого. Кто бы раньше сказал, что можно вот так видеть сквозь темные стекла, он бы не поверил, такое только Юрию Павловичу было под силу, а вот и ему удалось, или научился чему.
Больше он ни о чем не мог думать, он как-то сразу и ясно понял все, что произошло, точнее говоря, то, что произошло в том проклятом доме. В голове заклубились ватные черные тучи, пошли кругом, сгущаясь в середке, образовавшийся шарик не рос в размере, а, наматывая на себя тучи, почему-то становился все меньше и плотнее, и вот он вдруг вспыхнул ярким светом, ударил по глазам, нырнул в ствол позвоночника, прошил его сверху донизу, нашел лазейку в правую ногу, скатился вниз, прожег дыру в каблуке и ушел в землю, унеся с собой все мысли и силы.
Правая нога после такого не хотела идти, он переставлял ее руками, согнувшись в три погибели, но он дошел. Потом он рассказал корешам все. Нет, они над ним не смеялись, они отличные мужики, они все сразу поняли, не только то, что произошло в том проклятом доме, но и до этого. Развели тебя, как лоха, сказали они, ты им всю работу сделал, а тебя кинули, так только фраера поступают, не по понятиям это. Он и сам знал, что не по понятиям, он бы так никогда не поступил.
Что было потом, он не очень хорошо помнил. Налили стакан, он выпил, налили еще один, он и его выпил, не оттого, что хотелось забыться, просто брюхо почему-то отказывалось еду принимать, а водку принимало, и вроде бы сил прибавлялось. Вчерашний день как-то выпал, или он его проспал? Не помнит. А сегодняшним утром его растолкали и дали пистолет. Извиняй, сказали, что дрянной, но за те деньги, что ты дал, лучше не достать. Пользоваться-то умеешь? Конечно, умеет, сейчас любой умеет, другое дело, что не приходилось.
Он все хорошо продумал: как войдет, что скажет, что сделает. Но мерное покачивание вагона метро почему-то навеяло мысль о матери, как она там, как будет жить после, нехорошо, что так и не увиделся с ней, домой, конечно, нельзя, но можно было посторожить на улице, когда она пойдет в магазин. Так задумался, что не заметил, как вышел из метро, как ноги сами понесли к особняку, к главному входу, куда ему было нельзя. Визг тормозов привел его в чувство, подхлестнул, он юркнул в проход между домами, остановился, отдышался. Господи, как же ему худо!
А дальше все пошло по плану. У заднего входа в особняк охраны не было, Юрий Павлович никого не боялся, он только не любил, когда ему досаждают всякие ненормальные, а от таких достаточно было запертой крепкой двери. Главное, чтобы засов изнутри не заложили, но женщины этим пренебрегают. Каринка как-то сломала себе при этом ноготь, после этого и пренебрегают, сломанных ногтей женщины боятся больше, чем мышей. А у Юрия Павловича только женщины работают, не считая трех сменных охранников и шофера, да вот он еще иногда помогал по хозяйству.
Но если вдруг с какого переляку засов задвинули, так он через маленькую дверцу у самой земли пролезет. Ему объяснили, что когда-то очень давно, когда, наверно, этот особняк построили, там был угольный погреб. Зачем хранить уголь в погребе? Уголь же не портится. Сейчас там склад, пачки книг, коробки с кассетами, еще какие-то коробки. Потому дверцу и не заделали при ремонте, чтобы удобнее было их сгружать-разгружать. Он для этой дверцы специальный инструмент прихватил, ан и не понадобился, эти шлюхи не заложили-таки засов.
Дверь бесшумно распахнулась. Еще бы не бесшумно, он же сам и смазывал, чтобы никакой скрип Юрию Павловичу не мешал. Он прошел по узкому коридору, осторожно выглянул из-за широкой центральной лестницы. Охранник сидел спиной к нему, уставившись в экраны трех маленьких телевизоров, которые показывали, что делается на крыльце и на улице. Федор, из новеньких, после него появился, выслуживается по началу, с женщинами лясы не точит, бдит. Строгий, как гаркнет через матюгальник, так каждый поймет, что посторонним мимо него ходу нет.
А он пройдет, тихонько. Не удалось. Едва поднялся на три ступеньки, как снизу строгий голос: «Эй, ты кто? Ты куда?» Обернулся. «А, это ты, Леха. Ты это чего, Леха?» Голос какой-то растерянный. И присел испуганно. С чего это Федор вдруг? Ах да, пистолет у него в руках увидел. Как, оказывается, просто испугать человека. Вот только когда он его достал? И зачем? Он же хотел сначала поговорить с Юрием Павловичем, сказать ему все, что он думает, а уж потом…
