— Я давно жду этот вопрос! В том-то и дело, что принес их человек серьезный, поручик Зуров, он, конечно, жулик и мошенник, может и убить под горячую руку, чем множество раз мне угрожал, но не вор, честь бережет. И вещицы разные ему часто в руки попадают, он их в карты берет, он известный фокусмахер. А как возьмет, так сразу ко мне, не в первый раз!
Я выяснил все, что мне было нужно. Но, не удержавшись, из чистого любопытства спросил:
— Кстати, о тех людях… Какова была цена убедительности?
— Ваше превосходительство! — Левин воздел руки к небу, что можно было понимать как угодно: как свидетельство чистоты помыслов, как мольбу о снисхождении, даже как легкий укор за неприличный вопрос.
— Не хотел я вновь встречаться с господином Головастым, да видно придется, — с нарочитой досадой в голосе сказал я.
— Ваше превосходительство, от вас ничто не скроется! Я скажу, но только вам, пусть этот потс заткнет слух, — и, приблизившись, Левин шепнул мне в ухо, — сто тысяч, — и уже в голос, — даром отдал, даже не за четверть цены, себе в убыток, я разорил всю свою семью! — и опять приблизившись ко мне, тихо: — Но скажу честно, отдал бы и дешевле, если бы те были чуть настойчивее. Ночью мне голос был, отдай чужое, сказал мне Бог, не торгуясь долго, не ищи неприятностей на старости лет.
Да, когда речь идет о таких суммах, неприятности обычно не заставляют себя долго ждать. Особенно, когда в дело вмешиваются «серьезные люди». Которые почему-то не желают иметь дело с полицией. И которые один раз уже опередили полицию, разыскав и уломав еврея-ювелира. Эдак они и убийцу вперед меня найдут! Надо будет по приезду в департамент просмотреть перечень происшествий за последние два дня.
Так размышляя, я сел в коляску и приказал отвезти меня к дому барона Фридерикса на Большую Садовую, где проживал гвардии поручик Зуров, Николай Андреевич, личность в Петербурге известная, шалопай, любимец дам и заядлый игрок. Иногда передергивал, из-за чего выходили раза три скандалы, послужившие поводом для нашего близкого знакомства. По окончании последней кампании он несколько неожиданно вышел в отставку и всецело отдался своей главной страсти, проводя все вечера и ночи в клубах. К петербургскому градоначальнику, несмотря на свои громогласные заверения, Зуров не имел никакого отношения, впрочем, у него и без того хватало покровителей и, особенно, покровительниц.
Отставной поручик в столь раннее время, как водится, почивал, но его камердинер, понукаемый мною, растолкал барина. Зуров вышел в халате и турецких шлепанцах на босу ногу, с опухшим лицом, свалявшимися волосами и бакенбардами и заплывшими глазами. На ощупь пошарил на столе, наткнулся на бутылку шампанского, сделал глоток, поморщился, знать, теплое, и вновь надолго припал к живительному источнику, розовея на глазах, казалось, что и волосы расправились, и бакенбарды задорно затопорщились. Глаза раскрылись, и он с радостным изумлением воззрился на меня.
— Ба, Иван Дмитриевич! — воскликнул он. — Чем обязан счастью?! Шампанского не желаете? Да вы в мундире! Никак на службу вернулись. Вот счастье-то! Житья не стало от воров и жуликов, честному человеку на улицу выйти страшно, да и в доме!.. Не поверите, Иван Дмитриевич, сплю с пистолетом под подушкой, пройдемте в спальню, нарочно покажу!
— Я к вам, Николай Андреевич, по делу, — строго сказал я, прерывая его излияния.
— Понимаю! Третьегодняшний случай! Так я ж ни в чем не виноват! Этот хам посмел не поверить слову благородного человека! Я и поучил его немножко, но извинение имею, ибо пребывал в расстроенных чувствах.
— Я о другом деле, — многозначительно сказал я.
Зуров наморщил лоб, напряженно размышляя, и вдруг ударил ладонью по столу, так что посуда зазвенела.
— Конечно же, старый еврей! — закричал он. — Как вы только сказали о нем, Иван Дмитриевич, я так сразу же и понял, что дело то было нечисто! Ах, подлец, в какую историю меня втравил!
— Кто подлец?
— Да Пахом, денщик мой бывший!
— Теперь попрошу поподробнее, — внушительно сказал я.
— Все как на духу расскажу, Иван Дмитриевич, с мельчайшими деталями, мне скрывать нечего, поручик Зуров чист, как младенец, в помыслах и деяниях! Случилось это позавчера…
— Начните лучше с вечера понедельника, — прервал я его.
— Вы как всегда зрите в самый корень, Иван Дмитриевич, именно вечером в понедельник вся эта история и началась! — радостно откликнулся Зуров. — Приехал я в клуб часам к восьми, как обычно. Сели для разгону по маленькой, но к полуночи игра разошлась, да так, что к трем я продулся в дым, так, что уж и на слово верить мне перестали. Вышел, в кармане пусто, тут-то и попался мне под горячую руку тот хам-извозчик. Но это детали, детали! Добрел кое-как до дому, завалился спать с надеждой, что вечер утра мудренее, ха-ха, может, все и образуется. А как встал, так только хуже стало, и денег как будто еще убавилось, с утра не хватало трешницы на извозчика, а вечером не хватает пятиалтынного на опохмел. Слава Богу, в «Париже» меня знают, поднесли выпить на крючок[5].
