К утру розыск принес свои плоды. Одна женщина, проживавшая на Балтийской улице, рассказала, что видела их бывшего жильца, «видного мужчину», входившим в харчевню вблизи железнодорожной станции. У агентов хватило сообразительности не соваться в этот вертеп, чей хозяин был хорошо известен полиции как скупщик краденого. У него же имелись две комнатки, которые он сдавал разным подозрительным личностям. Я не сомневался, что мы нашли лежбище наших грабителей, и, прихватив с собой пристава и нескольких городовых, немедленно выехал к Нарвской заставе.
— Что, Федор Васильев, опять за старые делишки принялся? — строго спросил я содержателя харчевни.
— Напраслину наводите, господин начальник, — угрюмо ответил тот, глядя исподлобья, — а что люди говорят, то врут, покажите мне этих людей, я им в глаза плюну.
— Рассказывай все, что знаешь, о Пахоме Григорьеве, — еще более строго приказал я.
— Не знаю такого!
— А ты посмотри повнимательнее, — я показал ему фотографическое изображение, снятое с убитого Григорьева.
— Какой же это Пахом Григорьев, это Павел Гаврилов, олонецкий мещанин. Но он уже три ночи здесь не ночевал. Значит, убили…
— А товарищ его еще здесь?
— Здесь, — понуро признался Васильев, понимая, что своим неосторожным «ночевал» выдал себя с головой, — никуда не выходит. Только пьет.
— По-черному?
— Почему по-черному? Всего третий день.
— Проводи.
За время моего допроса городовые и агенты успели занять посты у всех окон и дверей харчевни. Но их помощь мне не понадобилась, удачливый вор и незадачливый убийца был мертвецки пьян и спал, обняв опорожненный полуштоф. Впрочем, нет, не мертвецки, это я по давности лет забыл классификацию пьяных, принятую у нас в полиции, — бесчувственный, растерзанный и дикий, буйно-пьяный, просто пьяный, веселый, почти трезвый и, наконец, жаждущий опохмелиться. Так что подозреваемый был бесчувственно пьян.
На приведение его в чувство даже опытным агентам и половым потребовалось некоторое время, которые мы потратили на тщательный обыск каморки. Были обнаружены похищенные из дома князя вещи, многие со знакомым мне уже гербом, 272 рубля денег, из них две радужные бумажки, и паспорт на имя Никодима Евлампиевича Сычева, крестьянина Псковской губернии, Порховского уезда, Бушковицкой волости, деревни Деревково. Наконец и сам он предстал передо мной, дрожащий, опухший, с торчащими в разные стороны мокрыми волосами.
— Вы обвиняетесь в убийстве Пахома Григорьева, его же Павла Гаврилова, — грозно сказал я.
Бытует мнение, что следователи на допросах всегда стараются усыпить бдительность подозреваемого малозначащими вопросами, чтобы тем вернее оглушить его вопросом решающим. Это не так, у полиции есть разные способы добиться признания от обвиняемого. Описанный трюк действительно оказывается иногда полезным, когда имеешь дело с преступником образованным и потому нервным и чувствительным. Человека же темного и забитого огорошить трудно, до него смысл вопроса доходит не сразу, иной раз приходится повторять, какая уж тут неожиданность и быстрая непроизвольная реакция.
Более того, с такими людьми долгие подходы только вредят. Тот же Сычев был оглушен и подавлен прерванным похмельным сном, нежданным арестом, стоявшими вокруг него городовыми с начищенными бляхами, наконец, видом самого Путилина, грозы всех петербургских преступников. Начни я задавать всякие мелкие вопросы, он бы постепенно пришел в себя, успокоился, начал бы помаленьку привирать и, видя, как мы проглатываем его маленькую ложь, уверился бы в своих силах и в ответе на главный вопрос уперся бы во лжи, сообразив, что у нас против него нет никаких бесспорных улик. Сейчас же он повалился мне в ноги и истерично вскрикнул:
— Убил! Моя вина!
Потом он чистосердечно, но с обычными утайками, рассказал, как дело было. О другом деле, гораздо более меня интересовавшем, я его пока не спрашивал.
— Мы с Пахомом все утро шатались по кабакам, а потом, устав, спать легли. А как встали, то Пахом в город отправился. Денег у нас в обрез оставалось, но была пара вещиц, которые Пахом хотел предложить своему бывшему командиру, офицеру. Он долго не возвращался, и я, волнуясь, вышел из дома, намереваясь подкараулить его на дороге. Он вскоре появился. Сказал, что сдал вещицы за три сотни и протянул мне радужную, как милостыню. Сказал, что эта моя доля. Тут меня зло взяло — дело вместе делали, а мне меньшая часть. И еще подозревал я, что Пахом меня обманул. Не могли те вещицы стоить трех сотен, никак не меньше четырех. Сотню, выходит, утаил, а товарища обманывать грех.
