Он мечтал быть Жаном и Жанной одновременно и он почти достиг этого. Отдаваясь Жану де Фо, он превращался в Жанну и шептал слова любви любовнику, которого звали Жан. Вновь превращаясь в мужчину, в Жана, он предавался любви с собственной дочерью, которая была как две капли воды похожа на него, и ее он называл Жанной. Он видел, что изломал эту девочку, как ломают веселую дорогую игрушку, что она со дня прокалывания сикомор все больше и больше становилась как бы не в себе, сделалась тихопомешанной. На губах ее всегда можно было увидеть блаженную улыбку, в глазах — туман, на щеках — нездоровый румянец, в движениях — то порывистость, то чрезмерная заторможенность. Но сердце Жана де Жизора не сжималось от боли при виде этого изувеченного деревца, равно как и счастья, радости или даже животного удовлетворения он не в состоянии был испытать. В нем постоянно, жили лишь три сильных чувства — пустота, зависть и скука. Чего бы он ни достигал в своей жизни, всегда на глаза ему попадался какой-нибудь человек, о котором он мог с завистью подумать: «Почему он? Почему не я?» Его дико раздражало, что всюду наперебой расхваливали таланты, смелость и благочестие великого магистра де Сент-Амана. «Почему он так счастлив? — думал Жан. — Почему не я? Ведь я — самый главный человек, а не он. Разве добился бы он всех своих лавров, если бы я не подстроил эту интригу с послами, если бы я не убил своей рукою это посмешище, Амальрика?» Но не только слава великого магистра раздражала его. Он завидовал и Саладину, о благородстве и доблести которого слагались легенды. Саладин покорял сердца не только своей грозной натурой, но и блеском поведения. В любой ситуации он мог сказать или сделать что-нибудь удивительное, изящное, красивое. Еще не одержав ни одной грандиозной победы он уже затмил славу и Нуреддина, и Ширкуха, и отца своего, Аюба, и самого Эмад-Эддина Зенги. «Почему он, а не я? — думал Жан де Жизор. — Почему об этом кривляке и наглеце говорят все вокруг?» Хотя сам же любил повторять своим ученикам, что истинная власть находится в руках у тех; о ком не так много говорят, но о ком знают. Так чего же хотел он, власти или славы? И того, и другого. Но зная, что эти вещи несовместны, что обладая славой, не имеешь власти он чувствовал себя несчастнейшим человеком на земле.
Отцовские чувства были чужды ему, но когда оказалось, что Мари беременна, Жан подумал: «Интересно, что из этого получится». Его увлекла мысль о том что родившийся ребенок будет одновременно и сыном его, и внуком, а для Мари — и сыном, и братом. «Отец своего внука», «сестра своего сына», «брат собственной матери», «сын собственного дедушки» — эти дикообразные сочетания так позабавили его, что Жан решил: пусть родится. Он даже устроил свадьбу, обвенчав Мари с одним из самых захудалых рыцарей из свиты Рене де Шатильона, каким-то Арнольфом де Труапье. Во время бракосочетания он с усмешкой думал о том, как ловко обманул Господа Бога, ведь невеста была, во-первых, некрещеной, во-вторых, женой другого человека, причем, женой собственного отца, в-третьих, уже имела в чреве ребенка, причем, ребенка от собственного отца. «Ну где же Твоя молния, Господь?» — думал он со злорадством, хотя даже в его несуществующей душе шевельнулось что-то в тот миг, когда священник заканчивал обряд венчанья. Какой-то ядовито-зеленый испуг мышью проскользнул из одного угла пустующего подвала этой души в другой.
