Сейчас Оле тринадцать. С тех пор как она узнала, что в ее свидетельстве о рождении должен быть прочерк, а не Анатолий, ничего не изменилось. Но изменилась она. Резко и бесповоротно. Она не слушала мать, игнорировала отчима, хотя последнее было с пяти лет, с первого дня, как он переступил порог их квартиры. Однажды воскресным утром она подошла к кухонному столу, пока ее мать и отчим спали у себя в комнате. Кстати, комната была одна: Оля спала в кухне, а уроки делала в чулане. За это она еще больше ненавидела мать, которая даже не думала о том, что ребенку нужна своя комната. Оля увидела любимую кружку отчима и взяла ее в руки. Та была тщательно вымыта, на стенках внутри не было и намека на налет от чая или кофе. В то время как Олина кружка едва не поросла мхом и грибами. Мать никогда не мыла ее, таким образом пытаясь приучить дочь к чистоплотности. Оля держала в руках кружку отчима и в какой-то момент ее взгляд упал на тумбочку, где стояло мусорное ведро. Там мать хранила всякую бытовую утварь. В том числе растворитель. Оля задумалась, ухмыльнулась и поставила кружку на место. Мысль, возникшая у нее в голове, вдруг изменила настроение. Предстоящий день не казался таким уж плохим.
К счастью, у Оли был друг Антон, с которым она проводила много времени. Они забирались на крышу высотки (для Оли двенадцатиэтажка была высоткой по сравнению с ее пятиэтажкой) и смотрели на город. Это был период, когда Москва жила в постоянном страхе взрывов. Ночью люди ложились спать с мыслью о том, что могут не проснуться. Оле было плевать на эти страхи.
– Зря не боишься. – Антон смотрел на заходящее солнце и выплевывал шелуху от семечек. – «Нашествие» отменили в этом году из-за терактов.
Оля разочарованно посмотрела на друга.
– Да-да, – продолжал он, увидев, что ему удалось хоть чем-то расшевелить безразличную подругу.
– Это из-за взрыва на «Крыльях»? Вот дерьмо.
– Ну да. Батя сказал, виртуально будет. Отстой, конечно.
Его отец работал осветителем и в прошлом году провел Антона, его друзей и Олю на фестиваль в Раменском. Тогда Оля была по-настоящему счастлива. Она впервые увидела свои любимые группы и невообразимое количество людей, ушедших в отрыв от пугающей реальности. Публика была разношерстная, но всех объединяло одно: желание быть самим собой и не бояться этого. Оле было двенадцать, Антону – четырнадцать, а его дружкам не больше шестнадцати. Пацаны каким-то чудом достали разливное пиво в пластиковых стаканах – и один из них вручили Оле.
– Не хочешь – не пей, – сказал Антон, намекая, что в принципе ей лучше этого все-таки не делать. Он вел себя как старший брат, и это было приятно. За Олей никто не ухаживал, никто не старался оградить ее от опасностей этого мира.
Оля взяла свой стакан и почти залпом выпила половину. Пацаны удивленно смотрели на нее и не рискнули повторить подвиг безбашенной малолетки. Остаток вечера Оля провела в кустах на краю ипподрома, вся в песке и пыли, выворачивая все свое нутро. Ночью ее приютила парочка панков из Владивостока, которые автостопом проехали через всю страну на фестиваль. Оля дрожала и пускала слюни от злости. Первое похмелье, которое она не забудет никогда и которое больше не повторится.
Утром она пошла искать Антона. Кто-то спал в своих палатках, кто-то развалился прямо на песке. Ночь была холодная, всего +8, и Оля вдруг поняла, что у нее исчез голос. Она сипела и злилась, но домой не хотела.
– Ты куда пропала? Мы тебя обыскались. – Антон возник из ниоткуда.
– Блевала всю ночь.
Антон засмеялся в ответ:
– С почином.
Второй день фестиваля они провели вместе и уехали на последней электричке, рвущейся на части от диких воплей фанатов «Арии» и «КиШа».
– Блин блинский, – сказала Оля, разочарованная новостью об отмене «Нашествия-2003». – Думала, хоть пару дней побуду на воле.
Солнце село, город постепенно погружался в сумерки.
– По домам?
Оля не хотела домой. Она надеялась, что Антон пригласит ее в гости на пару часов.
– Я завтра с предками на дачу с утра. Если просплю, батя башку снесет.
Оля молча встала и пошла к лестнице. Антон взял рюкзак, закинул на плечо и поплелся следом.
