— Я просто перепутала голоса, — терпело, как маленькому ребёнку, разъяснила я, не забыв подкрепить объяснения снисходительным взглядом. — И потому имела место та досадная… неприятность. Не думала, что вы примете ее так близко к сердцу!
— То есть, ты звонила не мне? — голос декана еле заметно дрогнул.
— Чего?! — я выпрямилась от удивления. — Само собой, не вам!
Вениамин Эдуардович стойко перенес удар.
— И ты даже не хочешь извиниться?
— Зачем? — каюсь, тут меня уже немного понесло. И да, хорошо было бы промолчать, вот только сделать это ну никак не получается. — Мне показалось, вам понравилось…
Верстовского надо было видеть. Он будто бы съел жабу. Я тоже замерла, с любопытством наблюдая за его лицом и ожидая, чем завершится его набухающее гневом и негодованием молчание.
— Мне понравилось, — выдавил он. — Так понравилось, что без последствий я это точно не оставлю. Ни стыда, ни совести у тебя нет, Красовская!
Я встала и без предупреждения направилась к двери. Конструктивностью в нашем диалоге уже и не пахло, а вот упреков, обвинений и запугивания было предостаточно.
— Я тебя еще не отпускал!
— Вы вызвали меня не как декан, а как частное лицо, значит, я могу уйти, когда сама пожелаю.
— Неужели ты совсем не боишься, что весь университет окажется в курсе твоей распутности? — спросил он вкрадчиво и в то же время изумленно.
— Нет. Потому что тогда он узнает кое-что и о вас. — Я выдержала драматическую паузу и обернулась.
— О чем же? — Вениамин сузил глаза.
— О трусиках в стиле танцовщиц девятнадцатого века. Тех, о которых вы так страстно мечтаете…
Верстовский ничего не ответил. Я не стала дожидаться реакции на свое шокирующее заявление и выскочила из кабинета, после чего обессилено привалилась к двери.
Кажется, я только что развязала войну.
Сойди с седла, мой милый, поскорее
К стволу уздою привяжи коня!
Меня порадуй милостью своею
И сотни тайн узнаешь от меня.
Приди и сядь, здесь не таятся змеи…
Я докажу, как целовать умею!
(“Венера и Адонис”, У. Шекспир)
Как ни странно, но спала я после такого эмоционального дня преспокойно. Мне было настолько хорошо в объятиях Морфея, что созрело решение больше никогда не покидать постели. Я оборвала первый и второй будильники. Третьего не существовало. Поплотнее закуталась в одеяло — отопление еще не включили, а промерзала наша "сталинка" почти моментально — и приготовилась покинуть реальный мир, который был ко мне слишком жесток. Но через пять минут заглянула мама.
— Марго, ты почему до сих пор не встала? У вас отменилась пара?
— Можно и так сказать, — проворчала я, натягивая на голову одеяло, которое, впрочем, тут же сдернули обратно.
— Не поняла. Ты что, решила прогулять?!
— Именно, — снова потянула край одеяла, пытаясь отобрать у матери вожделенный кусок ткани. — Дай поспать!
Но справиться с родительницей, бодрой, уже позавтракавшей и полной сил, было нереально. Чуть поборовшись с сонной дочерью, она стащила с кровати одеяло и кинула его на кресло.
— Ой, холодно же! — пискнула я и мигом свернулась в клубок.
— Так ты оденься, и станет тепло, — мама отошла к туалетному столику и принялась поправлять светло-русые локоны, лежащие в восхитительном, ненавязчиво идеальном беспорядке (о, мне было известно, сколько времени и сил уходило на создание этой обманчивой ненавязчивости!). Она всегда просыпалась раньше всех в квартире, а, может, и целом доме. И к моменту моего пробуждения уже сияла и благоухала, словно волшебное, не ведающее, что такое ночной сон, создание.
— Не станет. Почему ты так жестока?! — возопила я.
— Так. — Тихо цокая невысокими каблучками, прикрепленными к атласным домашним тапочкам цвета пыльной розы, мама подошла к шкафу, достала оттуда плюшевый халат и положила его рядом со мной, а сама села рядом. — Что-то случилось?
Я нехотя приподнялась и накинула на себя халат. Все равно досыпать мне уже не светит: придется врать матери и слушать ответные нравоучения…. Солнце, по осени перестающее вставать спозаранку, освещало спаленку тусклыми лучами. По сравнению с шикарными хоромами Верстовских моя комната выглядела чуднО и слегка убого. Бежевые обои в мелкий цветочек уже не соответствовали моему возрасту и внутреннему состоянию. Светлый гарнитур из шкафа, стула, письменного и туалетного стола покупался при царе Горохе. На спинке кровати красовалась розовая, с белым кружевом, обивка. С люстры свисали декоративные бусы и фигурка маленькой балерины. Что ж. Во времена учебы в школе интерьер сего места меня вполне устраивал. А после я уехала в Англию, и родители оставили все, как есть, дабы тешить себя надеждой, что однажды их маленькая дочурка вернется в свою детскую спальню. Не зря, однако.
— Просто не хочу сегодня ехать на занятия, — вздохнула я. — Мне что, нельзя хотя бы раз проспать?!
Мама помолчала. Милосердие боролось в ней с родительской строгостью. И последняя перевешивала, как обычно.
— Можно. Но это плохо скажется на твоей успеваемости, и, главное, репутации. Ты совсем недавно в Литературном, и прогулы…
