Я взяла бокалы и потащила их туда, куда было велено, ругая про себя Ярославу, молодого Верстовского и неуместные каблуки.
— Ну и как тебе это нравится? — спросила Гарденину, которая вообще не заметила ничего необычного, ибо была занята восхищенным созерцанием внутреннего убранства. — Хозяйничает, будто у себя дома!
— Ой, да забей, — махнула рукой счастливая подруга. — Пусть пашет, а мы пока отдохнем! Давай посмотрим дом, пока никого нет? Я хочу видеть все!
В общем, следующие десять минут Юля бегала по комнатам, трогала предметы, садилась на мебель, дышала в зеркала… Будто хотела "пометить" собой каждый уголок особняка Верстовских. А потом и вовсе потянула меня на второй этаж. Хотя Рома четко дал всем понять — тусить только на первом, а наверх, к спальням, даже не приближаться.
— Гостям туда нельзя! Декан убьет нас, если узнает, что мы шарохались по второму этажу!
— А как он узнает? К тому же, это чужим людям нельзя, а ты практически невеста его сына… Ну пойдем, Красовская! Прошу!
Я пошла, но лишь ради того, чтобы уберечь ее от очередных диких выходок. Мы сняли каблуки, чтобы не шуметь, и на цыпочках поднялись по лестнице. Затем Гарденина также проверила каждую комнату и каждый санузел (может, искала спрятавшегося декана?).
— Кажется, вот его спальня… — она заглянула за очередную дверь и прошмыгнула внутрь. Я осталась стоять "на стреме", злясь на беспардонную подругу.
— Рит, иди сюда… — позвала изнутри Юлька изменившимся голосом. — Ты должна это видеть.
Я была с ней категорически не согласна. Нечего мне смотреть в спальне декана. Что я могу там найти такого интересного? Огромную постель, которая только разбередит мои воспоминания о поцелуе?.. Собственную фотографию на прикроватной тумбочке, любуясь на которую, Верстовский засыпает и просыпается?
Последнее я подумала в качестве шутки. И все-таки вошла внутрь — после слов подруги сдерживать любопытство стало слишком сложно.
Ну и… не особо впечатлилась. Спальная как спальня — да, большая, да красивая, но не лучше остальных комнат в доме. И постель приличного размера имелась тоже, но я не считала ее наличие экстраординарным явлением. А вот фотографий около нее не было, чему я несказанно порадовалась.
Если бы я меньше внимания уделила кровати и тумбочкам, я бы сразу заметила, что Юля стоит и не отрываясь смотрит на противоположную от койки стену.
— Ну дела… — повторила она, и я проследила за ее взглядом.
Напротив постели висел "парадный" портрет в масле. У изображенной на нем женщины были светлые, красиво разложенные по плечам локоны. Голубые лукавые глаза с намечающимися в уголках лучиками морщин, мягкие губы, красивое вечернее платье.
Покойная жена Верстовского смотрела на нас по-доброму, в чем-то даже ласково; хотя из-за того, что картина висела достаточно высоко, казалось, что она глядит на непонятно как забредших в спальню студенток чересчур покровительственно.
И самую малость насмешливо.
— Теперь понятно, почему Ромка так в тебя влюбился, — протянула Гарденина. — Вы с его матерью — просто одно лицо!
Ну, я бы не сказала, что прямо "одно лицо"… Глаза у нее явно меньше, и радужки не зеленого цвета, а голубого, нос подлиннее и щеки не такие пухлые. Определенное сходство имелось, конечно — как и у всех белокожих светлоглазых блондинок — но делать из этого трагедию…
Нет, я не буду принимать это слишком близко к сердцу. Подумаешь, у нас с мамой Ромки оказался один типаж! Зато теперь понятно, почему декан так оголтело вцепился в меня и ни за что не хотет отпускать. Черт…
— Пойдем отсюда, — я взяла Юлю за руку и решительно вывела ее из спальни. — Нам нельзя здесь быть. Это личное.
Казалось, еще немного, и мне станет дурно. Вот как чувствовала, что не стоит заходить в спальню старшего Верстовского… Это была глупая попытка тайком заглянуть ему в душу. И не только глупая, но и заведомо провальная — что я могу там найти, кроме того, что напугает меня и оттолкнет?
Между нами пропасть длиною в целую мою жизнь. Я еще не появилась на свет, а он уже заканчивал школу, поступал в университет, влюблялся, задумывался о создании семьи. Когда я наконец родилась, он уже держал на руках своего ребенка. Затем он потерял жену, пережил утрату, которую не всем дано пережить — я же в то время беззаботно плела фенички из бисера, только-только вступая в чудесную пору пубертата…
Мне никогда не подняться до его уровня опыта, ему — не опуститься до моего. Как бы сильно нас не тянуло друг к другу физически, а сколь отчаяннее не желали бы мы воссоединиться ментально… Такой разлом в мировоззрениях нельзя преодолеть. Мы упадем и разобьемся насмерть, если просто попытаемся.
