— Господи, — схватился за голову Роман Андреевич, — я сойду с ума. Кто из моих близких видел мою стычку с Виктором? Кто? Я ничего не знаю. Кто взял фотографии? Чьи глаза за мной следили? Матери, жены, сына, брата, любовницы? Чьи? Вы знаете, была такая легенда о горгоне, которая превращала в камень все, на что она смотрела. Вот мне кажется, что кто-то пытается превратить в камень мою душу. Как будто взгляд горгоны ожег меня изнутри. Что мне делать? Я готов отдать свой миллион только для того, чтобы узнать, кто именно присылает мне эти конверты. Только за одно это.
— До пяти часов утра у нас еще есть время, — возразил Дронго, — и если вы будете так переживать, вы не сможете принимать обдуманные решения. Деньги у вас собраны?
— Да.
— Где они?
— В моем сейфе. Сейф находится в кабинете.
— Вы никому не говорили о деньгах в вашем сейфе?
— Ни одному человеку. Сам привез и сам спрятал деньги вчера после работы. Даже Саша об этом не знает, — показал он на своего личного телохранителя.
— Очень хорошо, — одобрил его Дронго. Он хотел немного успокоить несчастного.
— Теперь давайте дальше. Что у вас рядом с северной стеной? Там есть выход с дачи?
— Нет. Там проходит дорога в поселок. Чтобы оказаться на этой дороге, нужно выйти через наши ворота и обежать половину дачи. На это потребуется минут десять.
— Значит, человек, который предложил перебросить чемодан с деньгами именно через северную стену, знает об этом, — удовлетворенно заметил Дронго.
— Конечно, знает, — кивнул Горбовский, — мне это сразу стало ясно, как только прочел письмо.
— Еще один важный вопрос. Кто у вас дома получает журнал «Лица»? Или вы его для кого-то покупаете?
— Какой журнал? — переспросил Роман Андреевич.
— «Лица», — пояснил Дронго, — может, вы его покупали для кого-нибудь?
— Да, — кивнул Горбовский. Его лицо скривилось, словно от боли, — я его покупал несколько дней назад, — сообщил он, — для моей матери.
Саша едва не свалился со стула. Дронго покачал головой.
— Если она любит читать этот журнал, то совсем не обязательно, чтобы она была той самой «горгоной».
— Я купил его матери, — снова повторил Горбовский.
— Правильно сделали, — кивнул Дронго. — Но этот журнал у нее могли забрать. Нам нужно выяснить, кто именно взял этот журнал.
— Я к ней поднимусь, — кивнул Горбовский, — и мы наконец все узнаем.
— Только с одним условием. Вы не будете так нервничать. Я понимаю, что это невозможно, но нужно постараться взять себя в руки. В конце концов вы потеряете и деньги, и собственное здоровье.
Горбовский тяжело вздохнул, но не стал возражать. Он попросил Сашу отключить камеру и перемотать пленку. Потом взял записку Наташи и другое письмо, в конверте, положил их все в свой внутренний карман. Затем провел рукой по лицу и поднялся, готовый пройти на второй этаж.
— Может, мне пойти с вами? — предложил Дронго. — Будет лучше, если мы отправимся вместе. Я могу обратить внимание на детали, которые ускользнут от вашего внимания.
— Вы правы, — кивнул Горбовский. — Саша, — обратился он к своему охраннику, — позвони дежурному у ворот и предупреди, чтобы сегодня не спал. Скажи, что мы тоже не будем сегодня спать.
— Хорошо, — кивнул Саша, — я пойду и сам все проверю.
Горбовский и Дронго прошли к лестнице, поднялись на второй этаж. Вскоре Роман Андреевич уже стучал в двери комнаты своей матери.
— Кто там? — раздался голос Риммы Алексеевны.
— Мама, это я, — ответил Горбовский, — со мной господин Дронго. Мы хотим к тебе зайти.
— Ты, как обычно, нашел удивительно подходящее время, — сообщила мать, — уже двенадцатый час ночи. Ну хорошо, подожди минуту, я сейчас оденусь. Хорошо еще, что я не спала. — Она хотя и ворчала, но, чувствовалось, ей приятно, что сын пришел к ней поздно ночью вместе со своим другом. Больше всего на свете эта гордая женщина хотела быть полезной своим детям. Более всего она нуждалась в обычном человеческом разговоре, когда сыновья приходили к ней за советом. Как часто повзрослевшие дети не понимают таких элементарных вещей. И как страшно потом они мучаются, лишившись возможности такой беседы и разговаривая с родителями только в своих снах.
Римма Алексеевна наконец открыла дверь. Она была в цветастом халате, успела собрать волосы, даже застелить постель. Посторонившись, она пропустила обоих мужчин в свою комнату. Кроме кровати, здесь стоял небольшой круглый столик, четыре стула, трюмо, зеркало, тумбочки, шкафы. Римма Алексеевна занимала самую большую комнату в правой части здания.
— Садитесь, — показала она на стулья вокруг стола и сама первой села, глядя на сына.
— Что случилось? — спросила мать. — Ты сегодня плохо выглядишь. Неужели поругались с Викторией?
— Мама, ну когда мы с ней ругались? — развел руками Горбовский. — У меня просто болит сердце.
— У твоего отца никогда не болело сердце, — строго заметила Римма Алексеевна.
— Хотя он и умер от инфаркта, — вставил Горбовский.
— Это разные вещи, — прервала его мать, — отец умер, когда ему было уже под семьдесят. А тебе только сорок шесть. В твоем возрасте он не жаловался на сердце. И только потому, что у него была хорошая жена.
