– Если бы это была обычная девушка, я бы согласился с вами, – возразил Ратушинский, – но нужно знать Юлию. Бездна амбиций и невероятное самомнение. Она на работе ни с кем не общается, ни с кем не дружит. Только с руководством. Мне кажется, что вам следует обратить внимание на мои слова. Она была очень обижена на Денисенко, считала, что он ее подставил, представил в невыгодном свете.
Из гостиной вышел врач.
– Он умер пятнадцать минут назад, – сообщил он, – похоже на отравление, но симптомы странные. Говорят, что он умер внезапно. Где ваша жена? Мы должны посмотреть и ее.
– На втором этаже, – сказал Ратушинский. – Идемте, я вам покажу.
В сопровождении врачей он пошел на второй этаж, бросив на Дронго загадочный взгляд. Они поднялись наверх, а Дронго вернулся в гостиную. Юлия сидела на прежнем месте. Он не подошел к ней, лишь кивком поблагодарил Эдгара, который по-прежнему следил, чтобы никто не наступил на осколки бокала, понимая, как важно будет провести экспертизу пролитого коньяка.
– Врачи согласились со мной, – в голосе Евгении Алексеевны было легкое торжество. – Скорее всего, он съел какую-то гадость у себя на телевидении. Сейчас там показывают такую чушь, что не удивлюсь, если у них в буфете режиссеров травят старой колбасой и зараженной говядиной. Может, кто-то нарочно завозит к ним такие продукты.
Инна казалось окаменевшей. После того как врачи осмотрели уже остывающее тело ее мужа, надежд у нее не осталось.
Через несколько минут Ратушинский в окружении врачей спускался вниз.
– Ей нужен покой, – сказал седовласый доктор. – Обычный глубокий обморок. Такое случается. Пусть поспит, я сделал ей укол. А вы вызовите милицию. Мы не можем увезти тело, пока сотрудники милиции не зафиксируют факт смерти. Возможно, это отравление. Мы должны составить протокол.
– Вызовите милицию, – мрачно попросил Борис Алексеевич своего водителя. – Пусть приедут поскорее.
– Скоро не получится, – возразил врач помоложе. – Если есть подозрение, что человек умер насильственной смертью, то здесь должны быть не только сотрудники милиции, но и прокуратуры. Такой порядок.
– Делайте что хотите, – махнул рукой Ратушинский, – только бы поскорее все закончилось.
– Где можно помыть руки? – спросила пожилая медсестра. – Мне нужно снова подняться к вашей супруге.
– Ванная слева от входа, – показал Борис Алексеевич.
Резко повернувшись, хозяин дома направился в гостиную.
Дронго стоял на пороге и все слышал. Когда Ратушинский занял свое место, Дронго обратился к присутствующим:
– Сейчас сюда приедут сотрудники милиции и прокуратуры. Они будут осматривать помещение, поэтому нам придется отсюда выйти. Пока они не приехали, я хочу задать присутствующим один вопрос. Этот вопрос адресован прежде всего вам, господин Молоков. Я хочу знать, чей бокал разбит?
– Вы меня подозреваете? – В голосе Виталия Молокова прозвучало недоумение. – Вы думаете, что это я убил Мишу? Но зачем мне его убивать? – Он беспомощно оглянулся на жену.
– Я не говорил, что вы хотели его убить, – возразил Дронго. – Но вы разбили бокал. Чей это бокал? Кто-то из присутствующих не выпил свой коньяк. Ведь бокалов было столько же, сколько присутствующих здесь людей.
– Наверное, Майя Александровна, – предположил Молоков. – Она сидела дальше от стола…
– Нет, – возразил Ратушинский, указав на тумбочку, рядом с которой сидела его жена, – ее бокал стоит там, где она его оставила.
На тумбочке действительно стоял бокал с недопитым коньяком.
– Значит, не она, – удовлетворенно кивнул Дронго. – Наши с Эдгаром бокалы были у нас в руках. Кстати, я вышел на кухню, держа в руках бокал. Я не люблю оставлять напитки без присмотра. Старая глупая привычка. Значит, бокалов осталось шесть.
– Мой до сих пор стоит рядом со мной, – показал на свой бокал Ратушинский, – на нем даже можно найти отпечатки моих пальцев.
– Мой бокал на столе, – неожиданно подала голос Юлия, – на нем следы моей помады. Можете проверить.
При звуках ее голоса на лице Бориса Алексеевича мелькнуло странное выражение. Подозрение, недоверие, сомнение – все отразилось на нем.
– Мой тоже здесь, – у Молокова дрожал голос. – У меня руки обычно потеют. Вот он, – показал он дрожащей рукой на бокал, где можно было рассмотреть следы его пальцев. – Это мой бокал, – громко повторил он.
– А вот этот мой, – его жена указала на бокал, полный жидкости. Очевидно, Евгения Алексеевна не любила коньяк, даже такой дорогой, поэтому не притронулась к нему.
– Больше никого не осталось, – растерянно сказал Молоков, – Миша пил из своего бокала. Я разбил лишний.
– Нет, – возразил Ратушинский, – бокалов было ровно девять.
– Может быть, кто-то принес лишний бокал с кухни? – предположила Евгения Алексеевна. – Тогда получится девять.
– Все бокалы были на столе, когда ваш муж разбил один из них, – напомнил Дронго. – Значит, кто-то остался без бокала.
