На катапульте дрон стоял, как живая птица — чуть склонив голову, будто прислушивался.
Алексей проверил крепления.
— Высота — 80 метров. Угол пикирования — 32 градуса. Расстояние — 680. Цель — в низине.
Шапошников с картой подтвердил:
— Танк стоит в низине, возле деревьев. По нашим сведениям — Не двигается. Замаскировался, подлюга.
Костылёв махнул:
— Запускайте. Даст бог — сработает.
Пуск прошёл чисто. “Комар” взвился, не дернулся, стабилизировался в полёте. Все следили, не дыша.
Он ушёл за линию посадок — и пропал.
— Пикирование — через 14 секунд, — прошептал Громов, глядя на часы.
— Как узнаем, попал? — спросил кто-то.
— Если попадёт — услышите.
Прошло двадцать секунд.
Тридцать.
И вдруг, с запозданием — глухой, короткий удар.
— Есть, — сказал Шапошников. — Кажется, попал.
Спустя час разведка подтвердила: немецкий танк сгорел. Удар сверху. Башня вдавлена. Механик-водитель убит, остальной экипаж покинул машину.
*****
Командир батальона вызвал их к полудню. В коридоре школы собрался весь личный состав, свободный от службы - связисты, сапёры, артиллеристы, даже медик вылез из землянки. Кто в шапке, кто с перевязкой.
Капитан вышел к ним с папкой. Лицо — строгое, в глазах — то ли усталость, то ли уважение, то ли всё сразу.
— По приказу командира 209-го полка 73-й стрелковой дивизии за успешное применение нового технического средства, приведшее к уничтожению бронетехники противника, — он глянул на бумагу, — награждаются:
Он сделал шаг вперёд.
— Инженер-техник Громов Алексей Андреевич — Орденом Красной Звезды.
— Сержант Дурнев Михаил Ильич — медалью “За боевые заслуги”.
Громов подошёл. Прикалывали орден прямо на гимнастёрку, поверх потёртой ткани.
— Служу Советскому Союзу, — чётко сказал он.
Дурнев стоял рядом, слегка смущённый, но с прямой спиной.
— Служу Советскому Союзу, — повторил, чуть хрипло.
Костылёв пожал каждому руку.
— Не каждый день такое увидишь. Работали без шума и пыли, дали батальону результат. Благодарю за службу и желаю дальнейших успехов.
Никто не аплодировал. Все стояли молча По-фронтовому. Битва за Сталинград была в самом разгаре.
Громов и Дурнев брели по окраине города. Здесь не стреляли, но сильный запах гари был ощутим. Кирпичные остовы домов, выбитые окна, где-то обуглённые балки. Снег, перемешанный с золой. Зыбкая линия между фронтом и тылом.
— Сюда, — показал Дурнев. — Тут раньше склад был, продуктовый. Помню, когда сапёры проходили, говорили, что подвал глубокий, не завалило.
Дом был новый, построенный перед самой войной. Первый этаж просел, крыша провалилась после боев. Но лестница в подвал — уцелела. Осторожно спустились. Внизу было холодно, сухо и темно. Алексей щёлкнул фонариком.
Кирпичные стены, низкие своды, толстенные балки. Пахло сыростью, но не гнилью. Противопожарная стальная дверь всё ещё висела на петлях. Вдоль стены — ржавые стеллажи, обломки ящиков.
— Не чертог, конечно, — сказал Алексей, — но нам и такое сгодится. Главное — чтоб не накрыло сверху и не тянуло сквозняком.
— Тут буржуйку поставь — уже жить можно, — отозвался Дурнев. — Проводку подтащим от поста связи, освещение сообразим. Станок один у нас есть, второй выпросим у артиллеристов. Обустроим хозяйство инженера Громова.
Они стояли в полумраке. Здесь могло родиться что-то настоящее. Не на ящиках, не в тесной землянке, а в настоящем фронтовом цехе.
— Будет мастерская, — тихо сказал Громов. — Настоящая. Только без табличек.
На следующий день здесь уже кипела работа. Протащили толстый кабель от штабного дизеля, повесили четыре лампы. Поставили столы, прикрутили тиски. Один из углов расчистили под детали — там теперь лежали трофейные моторы, деревянные балки, обрезки обшивки. К стойке укрепили карту, а рядом — доску, куда Громов мелом писал схемы.
На стене висела единственная роскошь — кусок фанеры с выжженным словом: "Комар".
— Что, штаб разрешил вывеску? — усмехнулся Дурнев.
— Это не вывеска, — ответил Громов. — Это ориентир.
Первые материалы шли отовсюду: обломки ящиков, капроновые нити от парашютов, куски антенн, медь, стекло, даже обгоревшие линзы от немецких биноклей. Слесарь из сапёрного батальона принес две катушки проводов.
— Сказали, ты тут что-то важное делаешь, — сказал он, оглядываясь. — Только не шуми, а то у меня начальство не в курсе.
Первые, кто пришёл "просто посмотреть", были из 337-го стрелкового полка. Один — худой, в очках, бывший учитель труда. Второй — плотный, с заскорузлыми руками.
— Нам сказали, ты тут аппараты делаешь. Летают и снимают, а если повезёт — и бахнут?
Громов отложил наждак, вытер руки.
— Разведка и ударные. По очереди. Только не сразу и не просто.
— Нам сказали, что если научимся, то будут прикреплять к батальону. А мы с техникой на “ты”. Я — модельки собирал. А он — в колхозе ветряк чинил.
Дурнев молча указал на ящик с обломками:
— Разбирайте. Учитесь. Тут каждому работа найдётся.
Так в подвале начались первые учения без формы. Кто-то точил каркас, кто-то мотал проводку, кто-то стачивал винты. Сначала по шаблону. Потом — по памяти.
Вечером, у буржуйки, Дурнев наливал кипяток из котелка.