Этим человеком являлся заместитель Менжинского Генрих Ягода. Был он голубых большевистских кровей – женат на сестре самого Свердлова. Во время красного террора этот бывший фармацевт занимался больше хозяйственными делами. Особой крови за ним не числилось. Только потом я узнал, что с первых дней появления в ЧК Ягода руководил делом куда более перспективным, чем расстрелы. Он опутывал страну сетью осведомителей. В нашем ведомстве Ягода был известен и своим женолюбием. Если он начинал охоту за чьей-нибудь женой, то горе мужу. Помню, он увлекся юной красоткой, супругой дипкурьера. Дипкурьера обвинили в шпионаже и расстреляли… Все сотрудницы дрожали, когда он вызывал их в кабинет. «Ягодка» – так нежно называл его Коба. В тридцатых годах, когда в страну вернулся Максим Горький, Ягода переспал с рыжеволосой женой его сына.
После чего обманутый муж довольно быстро умер. Ягода положил начало этой похотливой традиции чекистских вождей, которую продолжат и Ежов, и Берия. Но работал он усердно, горел на работе. Формулу Ленина «каждый партиец должен быть чекистом» быстро расширил. Он стремился сделать так, чтобы чекистом стал каждый гражданин. Приглашение на роль осведомителя постепенно превратил в предмет гражданской гордости – знак доверия партии. И потому Коба, знавший все его художества, прощал ему.
Итак, они вошли: сладкая парочка – Менжинский с Ягодой. «Сиятельная Провокация об руку с Холуйским Доносом», – как острил Радек. Уселись.
После чего Коба и обратился ко мне с поразившей меня речью:
– Мы сейчас вместе с товарищами Менжинским и Ягодой занимаемся помощью Коминтерну… Там обнаруживается большая неразбериха, если не сказать разгильдяйство. Ты близко связан с Коминтерном. И потому к тебе у нас есть много вопросов…
Я по-прежнему стоял, а они, устроившись рядком за столом, принялись спрашивать. Начал Коба:
– Мы хотели бы услышать от тебя, куда ушли огромные суммы и драгоценности, которые выделялись в Коминтерн на Революцию в Германии.
Что случилось с попыткой восстания в Берлине и Гамбурге? И правда ли, что в Берлине попросту украли наши деньги и драгоценности? Садись и все напиши…
Я удивился. Коба всегда насмешливо относился к драгоценностям, к деньгам. Он и вправду мечтал, чтобы золотом мостили мостовые, а денежные банкноты лежали в уборных вместо туалетной бумаги. Когда Надя, его жена, на праздник надела бабушкино жемчужное ожерелье, он снял его и спокойно выбросил «буржуазную побрякушку» в окно. И вот теперь, в присутствии двух руководителей ОГПУ, Коба заботился о «побрякушках».
– Уж не думаешь ли ты, что я…
– Я ничего пока не думаю. Я помню один твой рассказ о квартире зиновьевского агента. Вот про это и напиши.
– Но зачем писать, если ты и так все помнишь?
– Теперь все надо писать, запомни. Теперь, товарищ Фудзи, нужны документы. Как любит говорить Ильич, «мы с вами, батенька, уже не в Смольном»… Вот перед тобой здесь был товарищ Куусинен. Он очень подробно все изложил. Сколько было драгоценностей, кто куда повез, по какому адресу и что приказал им тогдашний глава Коминтерна Зиновьев… Теперь твоя очередь. Садись и пиши все, что знаешь. Ничего не упускай.
Начав писать, я спросил насмешливо:
– Про деньги, которые я переводил на заграничные счета Ильича, Зиновьева и Каменева, про них тоже писать?
– Разве товарища Фудзи кто-то просит об этом? Но и умничать товарища Фудзи тоже никто не просит. По-моему, товарищ Фудзи забыл об ответственности за болтовню? – И Коба взглянул на меня желтыми глазами.
Я молча принялся излагать то, что он требовал. Это было донесение о зиновьевском «преданном коммунисте», о его фантастической квартире, где повсюду была разбросана валюта и бесценные драгоценности хранились в ночном горшке.
Так что уже тогда Коба собирал материалы против кремлевских бояр, хотя Зиновьев все еще являлся его главным союзником…
Коба прочел написанное мною и молча передал Менжинскому.
– Безобразие с деньгами дошло до того, что этот самый зиновьевский агент накануне якобы подготовленной Революции преспокойно сбежал с миллионами и драгоценностями, – сообщил Менжинский.
– И что ж предпринято? – спросил Коба.
– Ничего, – ответил Менжинский.
– Почему?
– Руководство Коминтерна думает скрыть всю эту историю. Уж очень они наивны и смешны в ней.
– Я думаю, товарищи, мы поступим совсем иначе, – сказал Коба. – Товарищ Фудзи отправится в Германию. С ним поедет еще один наш товарищ. И они завершат историю с «преданным коммунистом». Все наши агенты на Западе должны узнать, что мы не любим, когда с нами шутят. И всем, кому в будущем станешь передавать наши средства, рассказывай конец этой истории.
Я собрался уходить, но он меня задержал.
– Сиди. Можно говорить при нем, – бросил Коба Менжинскому.
Тот начал с усмешкой:
– Троцкий собирается ехать к больному Ильичу – обсуждать «новую ситуацию, которая возникла в партии». Об этом он говорил Каменеву по телефону.
– А тот?
