И Н. начала читать, яростно глядя на меня. Когда она закончила, Долли аплодировала.
Я:
– Наверное, радостно читать монолог принца Лозена в лицо коммунисту?
Н.:
– Жаль, что в лицо вам, а не Ленину…
Я пошел ее провожать. Взял под руку. Она сказала:
– Вы очень хотите меня погубить? Женщина-поэт, встречая мужчину, бросает писать стихи и начинает целоваться… Поэт-женщина, встречая мужчину, продолжает писать стихи, но тоже начинает целоваться. – Помолчала и опять глаза-омуты – на меня. – Что вам нравится во мне?
– Ваши глаза. И ваши стихи.
– Будьте проще: длинные ноги, высокая грудь, тело… Но тело, порой – постоялый двор, где побывали многие. Постоялый двор, иногда превращающийся в колыбель.
Я знал, что она нас ненавидит, и это было опасно для нее. Ненависть у таких женщин слишком близка с любовью. Я рассказал ей то, что она хотела услышать: о крымском походе, где будто бы я отпускал офицеров и защищал женщин, – этакую бесхитростную повесть о добром коммунисте.
Она слушала восторженно. Теперь я был тем, кем она хотела меня видеть.
Поднялись к ней в комнату. Все неприбрано, по-холостяцки. Она легла на диван. Я сел рядом, и она… заснула под мои благородные рассказы. После постоянного голода она слишком много съела у Долли (это был мой паек). Я потушил свет (лампочку без абажура под потолком) и снова сел возле нее. Сидел в темноте. Она спала. Дышала, как дети, но спала чутко. Разбудил ее, чуть дотронувшись до плеча:
– Я пойду. Хочу, чтобы вы меня хорошо помнили!
И аккуратно накрыл ее пледом, заботливо подоткнул под нее, чтоб не дуло. Холодно было в ее нетопленой комнате. Она заплакала:
– Никто, никто, слышите, никто, кроме погибшего мужа… – (кстати, этот погибший муж оказался потом живым), – меня не укрывал! Никто! Я всех укрывала… А вы после трех лет фронта, звериной ярости – накрыли!
…Я ее не тронул. Уходил от нее, зная, что этого она никогда не забудет. Я ее сразу понял…
Встретились в тот день, когда я должен был уехать в Берлин. Я обнял ее. Она сказала:
– Учтите, это опасно. Вы разбудите мою тоску, мою слабость и заодно всю стихию и весь хаос, целую смуту. Выдержат ли ваши уши, руки и, главное, душа? Знаете, в химии есть перенасыщенный раствор. Так вот, у меня перенасыщенный раствор ненависти. Подобные вам убили моего мужа… Коли пересплю, буду себя ненавидеть и мечтать убить вас…
– Не успеете, я уезжаю.
Шептала:
– Еще не поздно, дружочек, родной, остановиться. Ну, встретились, постояли рядом – бывает! Не дайте мне ввыкнуться в вас. Мне нужен врач для души, а не любовник. Мужчина может выбить перо из моих рук и дух из ребер! – И чтобы ничего не было, бесстыдно рассказала: – Вы все – остальные для меня, даже не вторые, третьи, а сотые. Мой первый, единственный убит… – (Она безумно любила его мертвого, но уверен: совершенно охладела, когда он оказался жив). – Один из сотых пришел ко мне, как и вы, случайно, так же встретив меня в гостях у Долли, больше я ни к кому не хожу. Пошел со мной… Дальше – просто. Он, как и все вы, сначала делал вид, что ему нравятся стихи. Как и все, попросту хотел переспать со мной, потому что, как потом узнала… днем он отвез в больницу свою любовницу. В два часа отвез ее в больницу, вечером был у Долли и после – у меня. Сказал мне просто: «Не могу без женщины». Я приняла это не столько за оскорбление, сколько… как бы это сказать – за отсутствие вкуса. Но зато хотя бы честно. Потом узнала, что
В темноте она шептала:
– Я всегда хотела любить, всегда исступленно мечтаю ввериться, быть не в своей воле. Слабо меня держали, оттого и уходила… А сейчас, пожалуйста, уйдите вы.
Я ушел, когда она спала. По привычке разведчика пошарил в комоде, где прячут документы. Наткнулся на записную книжку. И там все это прочел. Дословно. Она записала это
Пришел к ней через год, когда вернулся в очередной раз из-за границы.
Она даже не удивилась. Будто час назад расстались.
– Прибивает меня к тебе, как доску к берегу. Бока уже обломаны о тебя… Я всю жизнь, как затравленный зверь. Чуть ласково заговорят, и сейчас же слезы на глазах. Насколько я лучше вижу человека, когда не с ним! Без тебя я тебя ненавидела… но приходишь ты…
Я плохо слушал, потому что знал: она цитирует записную книжку…
После спрашивала:
– Чего во мне нет? За что меня так мало любят? Слишком первый сорт?
И читала стихи, которые я понимал с трудом.
Я все боялся, что с этой недотепой что-нибудь случится без меня. Ничего не случилось. В последнюю встречу она сказала мне:
– Я не могу жить здесь. Задыхаюсь. Подала просьбу – эмигрировать.
Я решил помочь, пошел к Ягоде.
– Мы не можем ее выпустить. Она наверняка догадывается, кто вы.
– Она ничего не знает, кроме любви и своих стихов.
– Мы не можем, – отрезал Ягода.
И я сказал Кобе:
– Она сумасшедшая. Разреши ей эмигрировать.
– А если сумасшедшая там тебя встретит?
