Я невольно залюбовалась им. Немного выше среднего роста, худощавый, он был в то же время крепким и широкоплечим, каким-то по-мужски надежным. Стоит себе, улыбается. Из-под пшеничных усов сверкают ослепительно-белые зубы, а губы такие яркие и правильные, будто нарисованные. И даже глаза смеются. Они у него такие переменчивые. При слабом освещении становятся темно-серыми, особенно когда он хмурится. Зато сейчас просто сияют голубизной. Как сегодняшнее небо. И как солнышко на небе, сверкают в его глазах золотистые звездочки, искрятся весельем.
Может быть, кто-то скажет, что писаным красавцем Сережу не назовешь. Один его лоб чего стоит. Мы в школе проходили, что человек-кроманьонец, то есть человек современный, отличается от неандертальца некоторыми внешними признаками, в том числе строением лба: у кроманьонца он высокий, имеет надбровные дуги, а у неандертальца — сплошной надбровный валик. Как и у Сережи. Наверное, мое Солнышко не закончило еще процесс эволюции. Только я хорошо знаю, что под черепом неандертальца находится мозг гениального физика-теоретика.
И вот по этому валику путешествуют, изгибаясь самым немыслимым образом, красивые густые брови. То они, согнувшись уголком, съезжаются на переносице, когда он хмурится или недоволен. То распрямляются, как крылья птицы, как сейчас, например. Улыбается. А улыбка у него просто замечательная — добрая, открытая, в ней вся его душа видна, до самого донышка. Смотрю на него и думать могу только о том, что вот так бы всегда смотрела, всю жизнь.
Сережка отобрал у меня стаканчик, нежно привлек к себе. Его губы не только красивые, но и нежные, страстные, всегда горячие. Я вдыхала запах его волос, прижимаясь к широкой мускулистой груди, и земля уплывала под ногами. А стройные ели и изящные березы смотрели на нас со своей высоты и, казалось, благословляли.
Мы долго бродили, оставляя на свежем снегу двойную цепочку наших следов. То тут, то там попадались гигантские стебли какого-то растения, похожего на укроп-переросток, сквозь не очень толстое снежное одеяло торчала засохшая трава, а под особенно густыми елями снега не было и вовсе. Зима только начиналась, и было в этой юной белизне что-то хрупкое, нежное. Такое, что может в любой момент разрушиться, пропасть, исчезнуть, сменившись слякотью и грязью. Как человеческие чувства. Как любовь.
Небо стало темнеть, а на западе византийским царским пурпуром разлилась заря. Все оттенки, от ярко-желтого до красно-оранжевого образовывали причудливые полосы, переходя через зеленовато-оливковый в густую синеву. А редкие облака, днем соперничавшие своей белизной со свежим снегом, окрасились снизу в ярко-розовый цвет. Как «хранители жизни», розовые гиганты.
И вдруг непонятная тоска охватила меня. Я так мало успела узнать об этой стране, о ее жителях, которые были так добры ко мне! Я только краешком глаза посмотрела на другой мир, такой светлый и гармоничный. Неужели я никогда его больше не увижу, не раздадутся в моем мозгу строгие и добрые мысли Салатовенького, не плюхнется на руку Малыш?
Я все это время старалась забыть то, что со мной произошло, стать прежней и ввести свою жизнь в обычную колею. Но напрасно. Я стала другой. Нет, не монстром, не чудищем, просто другим, более взрослым человеком. Ведь то, что случилось с человеком однажды, будет с ним всегда. Пережитое нами когда-то продолжает дальше жить в нас самих, делая нас добрее или злее, слабее или сильнее в зависимости от того, как мы сами к нему относимся. И я уже твердо знала, что все расскажу Сереже. Может быть, не сейчас, я пока не готова. Позже, когда сама смогу разобраться во всем этом. Но расскажу обязательно.
Было уже довольно поздно, ближе к 12, когда мы наконец добрели до моего дома. К вечеру мороз усилился, и мы зашли в подъезд погреться, долго стояли, обнявшись. Вдруг Сережа отстранился от меня и внимательно уставился на свои ботинки. С чего бы это? Ботинки как ботинки, поношенные немного, но еще вполне приличные.
— Алена! — начал он, обращаясь опять-таки к ботинкам. — Я хочу сделать тебе предложение! Выходи за меня замуж!
От неожиданности меня в полном смысле слова заклинило. Потеряв дар речи, я стояла дура-дурой, громко хлопая глазами. Сережа неправильно истолковал мое молчание и с горячностью продолжал:
— Ты не думай, прямо сейчас можешь ничего не говорить, я буду ждать твоего ответа сколько угодно!
— Солнышко мое! — меня, наконец, прорвало. — Я тоже тебя люблю, очень-очень. И тоже хочу всегда быть с тобой.
Он просиял и молча обхватил меня обоими руками. Мы что-то еще говорили, наверное, что-то важное, о нем, обо мне. О нас. О нашем будущем. Мы решили главное — то, что мы будем вместе.
Когда кружащаяся от счастья голова немного стала становиться на место, я вдруг вспомнила о времени.
— Который час?
— Почти час уже, — с ужасом ответил Сережа.
— Ой, мать убьет, она же, наверное, там с ума сходит! А как же ты доберешься?
— Не волнуйся, любимая, пешком дойду, — улыбнулся он. До завтра?
— До завтра!
