Тряпка рассеялась по дну, вода вокруг стала чёрной, словно дёготь, и моментально выплюнула Илью наружу. Картинки замелькали…
Пусто… тяжело… серо… горько… холодно…
…в церкви было людно. Илья всегда сторонился толпы и сейчас крепко сжимал отцовскую руку, стоя у бархатного гроба и слепо уставившись на огонь свечи, мерно плавивший воск. Посередине залы лежала мама в красивом платье и с полотенцем на голове, и Ильюша всё время ждал, что сейчас она откроет глаза и тепло рассмеётся отпевающему её священнику в чёрной, грязной ризе, который постоянно махал дымящейся шашкой и пел что-то невнятное. А священник сначала как будто испугается, но потом тоже засмеётся и незатейливо скажет, что всё это просто дурацкая шутка. Ничего не происходило. Ничего не произошло и тогда, когда маму в деревянном ящике выставили на кладбище, а Илью заставили целовать её широкий лоб и трогать её холодные ноги в жёлтых, капроновых чулках. А когда ящик заколотили и опустили в могилу, какая-то маленькая, непоседливая старушонка хрипло завопила, умело причитая заученными фразами, публично разрыдалась и, казалось, была полна решимости броситься прямо в яму вслед за усопшей. Илья отвернулся от старушки и поднял голову навстречу ясному, улыбающемуся небу. Неугомонные вопли и скорбный шелест толпы рассеялись в птичьем весеннем щебете. Илья всем духом своим чувствовал, как первые лучи майского солнца приближаются к нему, ласкают грудь, рождая в ней другую, новую жизнь… А вокруг парили эти незабвенные, тёплые слова: "Спи, Ильюша… Спи, родной сыночек!.. Спи…" Птичьи песнопения усиливались, и в этой пёстрой полифонии явно выделялся солирующий тенор городского петуха, так и не смирившегося с обычаями города заводить будильники и доверять им свою жизнь. Обои над ильюшиной постелью зарделись пятнами майского солнца, на пару с петухом будившего этот провинциальный город. Чары минувшего сна были ещё настолько сильны, что Илья, лёжа в пуховом сугробе постели, долго не мог сообразить, как он сюда попал… В детстве бывало, что от сильных ночных впечатлений мальчик не мог избавиться целый день, хотя, по правде говоря, и само ильюшино детство напоминало один длинный сон, оборвавшийся со смертью матери. Тамара Пальцина внезапно скончалась от кровоизлияния в мозг, так и не проснувшись очередным весенним утром. Сегодня, двадцать восьмого числа мая месяца, была годовщина её смерти. А тогда, год назад, отец Ильи, Сергей Константинович, поседевший ровно вдвое за одну ночь, в оцепенении ходил по коридору со стаканом пустырника в дрожащих руках, ожидая врачей и сбивчиво бормоча в колючие усы: « Может… летаргический сон?..» Илье же казалось, что он только что проснулся от сладкой зимней спячки, и именно теперь начиналась какая-то новая жизнь. Он не чувствовал горечи, и лишь мелкая дрожь бродила по всему телу, и сердце, словно набатный колокол, рвалось прочь из груди. Потом были похороны, родственники: проворная, словно крыса, баба Маня со своими причитаниями, неуёмный шутник Александр Алексеевич, то и дело величавший Илью Муромцем, сестра отца тётя Вера с двумя сыновьями и, как всегда, державшийся в стороне, словно волк-одиночка, дед Алексей, мамин отец. Были там и совершенно случайные знакомые, в тайне мечтавшие стащить пару бутылок на поминальной вечере. Некоторые из них даже пытались зарыдать и со своими ничтожными утешениями лезли к отцу в объятия и халатно трепали Илью по голове. После похорон жизнь пошла своим чередом. Илья в оцепенении закончил восьмой класс, летом бродил по пыльному городу, разносил газеты, осенью вернулся к школьной жизни. Отец продолжал работать старшим преподавателем на кафедре истории в городском университете и теперь с ещё большим рвением занялся наукой…
_____
Илья резво соскочил с кровати – на часах застыла половина восьмого. Юноша наскоро оделся, убрал постель и направился в ванную комнату, где тотчас в маленьком, квадратном зеркале показалась фигура угловатого, жилистого подростка лет пятнадцати. Илья внешне чем-то напоминал отца: правильный тонкий нос на византийский манер, близко посаженные огромные глаза, словно проруби, выделявшиеся на фоне бледной кожи. Но всё же Илья был сыном Тамары Алексеевны. Он был так же малоразговорчив, погружён в себя и иногда, как и мать, разговаривая с кем-нибудь, мог крепко задуматься, вперив свой тяжёлый взгляд в собеседника и будто пытаясь продолбить в его теле дупло. Вот и сейчас, приняв холодный душ и поднеся раскрасневшееся лицо к зеркалу, Илья снова увяз в пелене своих мыслей. Его мучил странный вопрос: кто такая Анечка, неясная сестра из его сновидений. Если явления мамы Илья ещё мог логически объяснить, то откуда же эта сумасшедшая фантазия? И сейчас юноша снова силился вспомнить её внешний образ, и перед его внутренним взором неведомо откуда вырастали эти колыхающиеся, чёрные, как дёготь, волосы и прекрасное, бледное личико русалки.
