Я подаюсь вперед и надеваю кольцо ей на палец. Оно приходится впору.
– Прыгнем вместе.
Она соединяет наши ладони и сплетает пальцы.
Я наклоняюсь к ней, ныряю пальцами в волны ее волос. Мне снова нестерпимо хочется погрузиться в их темноту с головой.
– Подожди, – говорит она и берет меня за руку. – Ник, я не хочу тебя вытаскивать. Не хочу быть твоей половиной, не хочу, чтобы мы были друг другу хозяевами. Не хочу выпроваживать тебя по утрам на работу, вложив в руки обед, гладить рубашки, притворяться, что мне нравится твоя невыносимая музыка. Я просто хочу быть такой, какая я есть, и любить тебя таким, какой есть ты. И не забудь, что речь идет не только обо мне одной. Тебе придется принять в свою жизнь еще и мальчика, который скоро станет мужчиной. – Она касается моих губ кончиками пальцев. – И если ты не готов к этому, то просто чмокни меня в щечку, и я пойду.
Она совсем близко.
Неужели и впрямь можно начать все с чистого листа?
Подаюсь вперед.
У ее губ вишневый вкус.
Кажется, это мое четвертое лето.
Воздух ароматный и теплый. Я сижу на траве, а сзади высится викторианский дом приходского священника. Сэл пинает шерстяной плед в шотландскую клетку – если к нему прикоснуться, кожу начинает щипать. Может, поэтому он и пинает его с такой силой.
Мама выходит на веранду с подносом, подняв его повыше, чтобы не споткнуться. Я вижу на нем рифленый край стеклянной вазочки, – мама еще называет ее настоящим сокровищем. Так она говорит обо всем, что только может разбиться. Она ставит поднос на траву, и я вижу в вазочке три идеально ровных шарика мороженого – розовый, желтый и коричневый.
– Мороженое по-неаполитански, – называет она его. Я пытаюсь повторить сложное слово, она смеется и произносит его для меня по слогам.
По-не-а-по-ли-тан-ски.
Пробую еще раз. Она улыбается. «Держи», – говорит, и протягивает серебряную ложечку с длинной ручкой.
Сперва пробую желтое. На вкус оно как солнышко и тает у меня на языке, пока мама щекочет Сэла. Она целует один за другим его пальчики, потом движется вверх по внутренней стороне голой ноги и добирается до подгузника, а потом делает вид, что сейчас откусит от него кусочек. Сэл вне себя от восторга.
У меня на запястье браслет из маргариток, который мне сделала мама, пока Сэл спал в доме. Сперва мне поручили отыскать на лужайке самые красивые цветы, а потом мама легла на траву рядом со мной, вспорола стебли кончиком ногтя и стала их сплетать.
Закончив, она взяла меня за руку и осторожно надела браслет на запястье, а потом пошла в дом за братом. Мы с ней теперь редко остаемся наедине. Я все ждал ее, вытянув руки и разглядывая маленький венок. Сохраню его навсегда, решил я, пока ее не было. Это настоящее сокровище, и я не допущу, чтобы оно погибло.
Пока я ем мороженое, она сидит в легком платье напротив меня, скрестив ноги, и попивает из стакана что-то, напоминающее апельсиновый сок. Кубики льда звенят, ударяясь о стекло, и после каждого глотка она закрывает глаза. Я спрашиваю, можно мне глоточек, но она говорит, что это только для взрослых. А я и не знал, что бывает апельсиновый сок только для взрослых.
– Ешь давай, – говорит она. – Скоро папа вернется.
Я вытираю тыльной стороной ладони губы, скрывая следы дневного веселья. Окидываю взглядом одежду и свою позу, гадая, что ему может не понравиться.
– Может, музыку включим?
Я киваю, мама начинает вставать, но роняет стакан. У нее вырывается какое-то слово, а потом она резко поворачивается ко мне и грозит мне пальцем. «Только не вздумай повторять, – говорит она. – Это плохое слово. Забудь. И ни в коем случае не говори папе, что я его при тебе сказала, ладно?»
Пожимаю плечами, а мама уходит в дом со своим пустым стаканом.
«Черт», – мысленно повторяю я.
«Черт черт черт черт черт черт черт чееееееерт».
Теперь я это слово ни за что не забуду.
Мама возвращается с полным стаканом и переносным проигрывателем. Щелкает застежкой, поднимает крышку, и спустя мгновение звучит ее любимая песня.
Мама пускается в пляс.
– Глядите-ка! До чего моя семья прекрасна, да еще в такой прекрасный день!
Мама хватается за сердце от испуга.
Папа зашел на участок через боковую дверь и теперь наблюдает за нами, прислонившись к стене. Рукава он подвернул, кепку сдвинул на затылок, а из-под нее выбились густые черные кудри. Он рад. Он явно в хорошем настроении.
Я хлопаю в ладоши.
Папа подбегает к маме и чмокает ее в щеку. Кидает газету и падает на колени перед Сэлом, который ползает по пледу, опасаясь перебраться на траву. Сэл хохочет, завидев его, опирается на папино плечо, вскарабкивается на ноги и тянет его за волосы. Папа делает вид, что ему страшно больно, и целует Сэла в щеку.
– Принести тебе выпить? – спрашивает мама.
– Это может и подождать, – отвечает он и притягивает ее к себе. – Иди ко мне.
– Пап! – кричу я. – Покажи динозавра!
