– Что? – На затылке у меня выступил холодный пот.
– Мы не расставались. Понимаешь, у нас такое постоянно.
– Такое – это как вчера вечером?
– Ага. – Он глотнул чаю.
– И так каждый раз? На улице стоит толпа зевак, она говорит тебе, что все кончено, ты сходишь с ума на глазах у всего Эшфорда, задыхаешься, бьешь себя в грудь. Это у вас обычное дело? Серьезно?
– В целом так, хотя вчера все слегка вышло за рамки.
Я покачал головой:
– Ох, Сэл…
Он прочистил горло, а на смену улыбке пришло нескрываемое раздражение.
– Оставь все эти братские нотации на потом. Я сегодня не в настроении.
Я не знал, что делать – то ли смеяться, то ли стукнуть себя кулаком по ладони от негодования.
– Не понимаю, почему тебя устраивает такое отношение.
– Ты ее не знаешь.
– Я знаю, что она ненавидит своего отца, потому что он бросил ее ребенком. Ты мне сам рассказывал. Это ведь все объясняет, разве не так? Она причиняет тебе боль, потому что ты мужчина, а отношение женщин к мужчинам формируется на базе отношений с отцом.
Сэл расхохотался:
– Это что еще такое,
Мне захотелось его хорошенько встряхнуть.
– Смейся, если хочешь, но это чистая правда. Способность человека взаимодействовать с этим миром напрямую связана с тем, как он общался с родителями в детстве.
– Тогда мы с тобой обречены, – сказал Сэл, хохотнув. Он сделал большой глоток чая и проверил телефон.
– Я просто понять пытаюсь, – проговорил я, постепенно осознавая, что конца всему этому не предвидится.
– Нет, все не так, – сказал он. – Ты пытаешься окружить меня заботой, потому что именно так и поступал всю жизнь. И я это понимаю, Ник. Правда. Может, будь я старшим братом, я бы поступал точно так же. Но, когда я говорю, что ты о ней ни черта не знаешь, верь мне на слово.
– Сэл, я же старался. Я устроил вчерашний вечер…
– Ой, я тебя умоляю. Помнишь, как ты вчера кинулся с ней спорить, когда она, зайдя в ресторан, сказала, что тут жарковато? Или как ты на нее косился каждый раз, когда она упоминала о себе? Ты, видимо, думаешь, что никто этого не замечает, но ты же прозрачен, как стеклышко.
– Она и правда слишком много о себе болтает.
– Да, она себя любит! – с трудом сдерживая крик, воскликнул Сэл. – Ну а что тут такого? Ты хочешь, чтобы мы все себя ненавидели, страдали и всем это демонстрировали?
Я прокрутил в памяти детали вчерашнего вечера: взмах волос, уверенность, с какой она заказала вино, не спросив совета у официанта, не поинтересовавшись у сидящих за столом об их вкусах, холодное и спокойное принятие всех комплиментов, которые она тогда получила. Она себя любила. Она себя не боялась. Я понимал, что именно это меня и пугает.
– Я знаю ее гораздо хуже, чем ты, – согласился я. – Но мне очень важно, как она при мне себя ведет по отношению к моему младшему брату. Возможно, из-за нашего непутевого отца я считаю своим долгом быть с тобой единым целым. – На последнем слове мой голос дрогнул.
Сэл молчал добрую минуту. Он водил пальцем по краю чашки, а тишина между нами тем временем становилась все напряженнее. То была незнакомая территория.
Наконец он заговорил:
– Отчасти именно из-за отношений Тилли с отцом я в нее и влюбился. Она знает, каково это – быть ненужным. Быть покинутым тем человеком, который должен бы тебя любить. Мало кому известно это чувство.
Я не смог пропустить это мимо ушей.
– Он тебя любит, – заверил я. – Но по-своему.
Сэл невесело улыбнулся:
– Выходит, ты все-таки воюешь на стороне Пола Мендосы?
– Ты разве не помнишь, как он старался, когда мы были маленькими? Он ведь и впрямь старался. Матчи «Арсенала»…
– …на которые брали тебя, а меня – ни разу.
– Или как мы ездили любоваться на рождественские гирлянды, как он тебя предупреждал, что мы скоро проедем твой любимый домик…
– Ага, – отозвался Сэл. – Гирлянды я помню. Помню, в какой-то год я от восторга выплеснул шоколад на сиденье в машине, и поездки прекратились. Как такое забудешь.
Я прикусил губу. Сэл был прав. Я помнил совсем другое. Поездки на стадион, голос папы, зачитывающего программу матча, пока мы ждем начала игры, размокшие полоски картошки фри в кульке из газеты по пути домой. Для меня эти дни особенно много значили. А Сэл ничего этого не видел. Но что мне с этим делать? Вышвырнуть из памяти все хорошие воспоминания об отце, которые и так можно сосчитать по пальцам одной руки, притвориться, что ничего не было? Как нам, людям, воспринимать окружающих, если лишить нас опыта общения с ними? Мы ведь не статуи, застывшие в неизменной позе, а переменчивый туман, облака, которые похожи то ли на собак, то ли на кошек – в зависимости от того, кто на них смотрит. Эта мысль так утешает – и будит тоску.
– Ты всегда был любимчиком, – продолжил Сэл. – Еще бы, первенец. К тому же вовсе не ты разрушил его жизнь, спустив курок ружья, из которого вылетела пуля. Это я размазал ошметки ее мозга по его загорелой коже. Это я отнял единственного человека, который его обожал. С какой стати ему меня любить после такого?
