— Вы всегда были хамом, Стольников, — произнес подполковник. — Вы затеяли опасную игру, войсковой разведчик, разве вам об этом не говорили?
— Да, мне говорил об этом Алхоев, ваш подельник.
— Не преувеличивайте. Алхоев был таким же средством для достижения цели, как и вы. Вы оба согласились играть в опасную игру, и сейчас мир является свидетелем ее логичного завершения.
— Философские беседы — не самая сильная ваша сторона, Костычев. Видимо, вы горите желанием меня прикончить. За позор, за проваленную операцию по добыче керия, за жену свою, наверное… В Нальчике… Вы в курсе, что мы с ней ладили?
Костычев рассмеялся. Странно, что, понимая несуразность этого заявления, он почти занервничал.
Отшатнувшись от пистолета, который дернулся в руке подполковника, Саша вдруг подумал о том, что видел свою смерть в разных ситуациях. В бою, на улице. Но Саша никогда не предполагал, что на небеса он отправится из общественного туалета, то есть от писсуара. Конец был так реален, что ему вдруг пришла в голову нелепая мысль попросить Костычева вывести его за территорию аэропорта и убить в леске. Огорчение от близкой позорной смерти было велико, а желание жить и чувство самосохранения вернулись к нему лишь после внезапно вспыхнувшей ярости.
Выживший в Чечне, он должен был пасть от пули одуревшего от чувства долга фээсбэшника.
Костычев, решительно направляя длинный ствол в левую половину груди разведчика, этой вспышки злости не уловил. Лимит времени, выделенный для разговора с капитаном, был исчерпан. Он мог нажать на спуск в любой момент, и так бы сделал в первое мгновение их появления в туалете, но желание посмотреть в глаза тому, кто оказался сильнее и крепче, всякий раз заставляло задерживать палец на спусковом крючке. Сейчас же пора было уходить. Выстрел в грудь, выстрел в затылок — и уже через несколько секунд он выйдет из туалета с кейсом в руке и войдет в зал ожидания для VIP-персон.
На него никто не обратит внимания. Он в перчатках, у него удостоверение заместителя начальника Управления ФСБ по Северному Кавказу. Таких людей пропускают везде и всюду. Кто подумает, что он каким-то образом причастен к смерти беглого капитана из оперативной бригады ВВ?
И в тот момент, когда спусковой крючок стал выбирать свободный ход, отмеряя последние мгновения жизни Стольникова, дверь сотряслась от грохота.
Сломанная швабра переломилась, как спичка, и укороченная наполовину ее часть со щеткой залетела под ноги подполковнику.
— Я, кажется, что-то пропустил, верно?
На пороге, удерживая «макарова» в вытянутой руке, стоял седоватый мужчина лет пятидесяти. Возраст кавказца определить, вообще, сложно, если ему за сорок. Теперь Алхоева, без бороды и аккуратно постриженного, в костюме и белой рубашке, трудно было узнать. Помедлив, он вошел и стал обходить Костычева, продолжая держать пистолет на уровне его бровей.
Саша качнулся и оперся о дверь кабинки. Впервые его жизнь спасал не он сам, а счастливый случай. Но почему-то этот счастливый случай явился в лице полевого командира, которой, если следовать логике, должен находиться в следственном изоляторе. Объяснить такой невероятный факт Стольников не мог, да и не стремился к этому.
— Как ты вовремя… Магомед.
— Молчи, сука, я с тобой потом разберусь!
— Магомед, — продолжал Стольников, — глазам не верю! Разве я не прострелил тебе бедренную кость?
— Аллах миловал, русская свинья! На сантиметр промазал!
— Какая досада.
— Заткнись, сказал! — рявкнул Магомед, не сводя глаз с Костычева.
— Магомед, не дури, — тихо произнес фээсбэшник.
— Ехал мимо, — объяснил Алхоев, — дай, думаю, заеду. Не пытаются ли ФСБ и войсковая разведка устроить бойню в сортире? Так и есть! Но ты напрасно ждешь подкрепления, Стольников. Его не будет.
— Я и не надеюсь. — С лица капитана наперегонки бежали струйки пота — выходить из стресса всегда сложнее, чем ему поддаваться. — Мне-то что. Подкрепление Костычеву нужно.
— Я хочу восстановить справедливость, — сообщил Алхоев, после чего Стольников и Костычев задумались. В устах полевого командира Алхоева эта фраза могла означать что угодно. — И есть только один способ прекратить этот гон.
Грохот выстрела заставил Стольникова вздрогнуть и обрушиться спиной на дверцу кабинки. Он посмотрел на Костычева. Пуля вошла подполковнику в глаз.
— Подними его пистолет, Стольников, быстро, — скомандовал Алхоев, наклоняясь и отрывая кейс от пола. Последнее было сделано вовремя, потому что расползающаяся бордовая лужа уже грозила коснуться его основания.
Саша машинально отвалился от дверцы, шагнул и наклонился, и, вдруг побледнев, медленно выпрямился и внимательно посмотрел на свой кейс в руке бандита. И тут же поднял руки над головой.
— Стольников, — недоуменно произнес Алхоев. — Что ты делаешь, сволочь?..
— Я тут с вами, гадами, совсем расслабился, — хрипло проговорил Саша. — Довели, суки, человека, до ручки. Скоро уже совсем в лоха превращусь.
— О чем ты, Сашья?
— Куда стрелять мне будешь? В лоб или сердце?
— Я тебя не понимаю. Бери его пистолет, и валим отсюда!
