Мы строили свою теорию на базе старого фантастического рассказа, и это не самый надежный фундамент, но ведь больше ее строить было не на чем.
В общем, я усомнился в себе и в своем решении и вот в этом вот всем, и сделал это, как водится, в самый последний момент, потому что снова послышался топот копыт, и вторая тройка прибыла на забитую ранее стрелу, и времени на раздумья у меня уже практически не осталось.
Я слышал, как они приближаются. Слышал, как они спешиваются. Как перебрасываются фразами на своем резком гортанном языке. Темучин, будущий Чингиз-хан и владыка половины мира, был уже здесь и находился от меня на расстоянии выстрела.
Мне нужно было принимать решение, и делать это быстро. Я знал, что встреча не продлится слишком долго, а потом они скроются за холмом и отправятся в очередной поход, и вокруг него будут тысячи всадников, а потом и десятки тысяч, и подобраться к нему будет невозможно, и что-то делать надо именно сейчас.
Был еще вариант вернуться в будущее и обсудить свои сомнения с соратниками, но, во-первых, это означало бы перекладывание ответственности, во-вторых, возвращаться без результата, учитывая, какие ресурсы были потрачены на это путешествие, было глупо и стыдно, в-третьих, вернуться назад напрямую я не смогу, потому что маршрут запрограммирован, и свидетели ядерной войны смогут отследить всю цепочку, и если мы придем к выводу, что моя идея неверна, то получится, что эту попытку мы профукали впустую, и придется придумывать новый план вместо засвеченного, и, наконец, в-четвертых, как говорил мой старик-отец, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать, и все равно пожалеть.
Или, как сказал бы мой сержант из учебки: «Чапай, ты выбрал самое неудачное время для своей рефлексии». Ну, если бы он использовал в своей повседневной речи слово «рефлексия», конечно.
В общем, я отбросил сомнения, проверил, что пульт дистанционного управления лежит в левом кармане разгрузки и находится у меня под рукой, вытащил пистолет, снял его с предохранителя и приготовился выскакивать из травы, как черт из табакерки, и вступать с противником в огневой контакт.
Кто-то ждет перемен, а кто-то берет и меняет.
Я отлежал бок и перевернулся на спину, отчего рука Ирины оказалась у меня на груди. Это было приятное ощущение, возможно, одно из самых приятных в моей жизни, и мне было печально осознавать, что, вполне возможно, я испытываю его в последний раз.
Прыжок в прошлое был намечен на завтра. В смысле, уже на сегодня, так как полночь давно миновала.
— Почему ты не спишь? — спросила Ирина, и голос у нее был не как у человека, который только что проснулся от моего неловкого движения. Этой ночью бессонница мучила не одного меня.
— Предбоевой мандраж, — сказал я. — Словно мне снова двадцать лет.
— Так это началось у тебя уже в двадцать?
— Армия же, — сказал я, решив не уточнять, что за «это» она имела в виду. — А ты почему не спишь?
— Не знаю, — сказала она. — Возможно, не могу заснуть от осознания того, что это наша последняя ночь вместе. А может быть, и вовсе наша последняя ночь.
По большому счету, мне нечего было на это возразить несмотря на то, что я очень хотел. Мы собирались совершить немыслимое, такое, что никто никогда раньше не делал, не подправить чем-то нас не устраивающий кусочек истории, а полностью переписать всю линию. И, разумеется, риски, что в новой линии не останется места для нас самих, мягко говоря, были очень велики.
Очень мягко говоря.
И мне было хреновее прочих еще и от того, что мои шансы уцелеть были чуть выше, чем у всех остальных. Я ведь, скорее всего, пришел сюда из другой ветки времени, и почему-то сумел пережить ее гибель в хроношторме, совершил уже несколько путешествий во времени, и история по каким-то причинам все еще меня терпела и не желала стирать. Конечно, это мне ничего не гарантировало, как тот факт, что солдат прошел через множество битв, не гарантирует ему выживание в следующей, но мне все равно почему-то казалось, что я подговорил друзей пожертвовать собой, сам этого делать вроде как и не собираясь.
Ребята тоже считали, что у меня есть какие-то шансы уцелеть.
— Жаль, что я так и не увижу, что за мир ты построишь, — сказала Ирина.
— Лишь бы не было войны, — сказал я. — Хотя бы ядерной.
— А ты не боишься, что с человечеством может случиться что-нибудь и похуже ядерной войны?
— Боюсь, конечно, — сказал я. — Но… возможно, это прозвучит пафосно и высокопарно, я все-таки верю в людей и в то, что… ну, в целом, мы не такие уж плохие, и, если нам не мешать, мы, возможно, в итоге куда-нибудь и вырулим.
— Ты такой оптимист все время или только по ночам?
— В основном, рядом с тобой, — сказал я.
Проблема как раз и заключалась в том, что нам мешали. Секта свидетелей атома, возникшая в одной из альтернативных веток будущего, приложила максимум усилий для того, чтобы сделать свою линию основной. И продолжала прилагать, пытаясь засунуть историю в прокрустово ложе своих к ней требований.
