За мыслями о бренном и вечном прокараулил я дежурного абонента, который спел своим сереньким голоском белогвардейский романс, включил телефон, увидел пять тысяч пропущенных звонков от меня, стал отзваниваться, не дозвонился и пошёл проверять меня и нашёл меня, задумчиво тянущего из горла дешёвый портвейн у тёмной раздевалки.
– Ты напился что ли, олигофрен?
– Сам дурак, – мрачно ответил я, сунул ему в руки пустую бутылку и устремился к лестнице.
Он прокричал мне в спину, что я отчислен. Не то чтобы меня это зацепило, но я в качестве оберега не поворачивая головы показал ему оттопыренный средний палец поднятой над головой левой руки, развернув её ладонью к абоненту. Подумав, добавил к левой руке правую.
В моей голове созрел план. Я должен был предотвратить новое преступление. Дело было за малым. Найти преступника, который может его совершить.
Зрительная память у меня не очень, а тут ещё воришка этот – выглядел так, как многие мужички начинают выглядеть после сорока. Среднего роста… Узкоплечий. Хлипковатый. Лысинка поблёскивает, глазки горят огнём несбывшейся мечты, костюмчик, ботиночки…
Каюсь, я не нашёл бы его.
Но тут в нижней рекреации начались танцы.
Танцевальная программа с экзотическим названием: «Для тех, кому всегда восемнадцать». Тёща придумала. Хорошо хоть не «навечно». Почему, интересно, именно восемнадцать? Что ни говори, а тёща у меня горячая штучка.
И я почему-то прямой наводкой двинул прямо туда. На танцы.
Народу набилось много и быстро. Выпускники, закусив после концерта, хотели двигаться, скидывать с себя одежду и возраст.
Первое, что я увидел – это была тёща, отплясывающая вместе с матерью моего будущего ребёнка в кругу с пятёркой седых шалунов.
Это мне чрезвычайно не понравилось, но потонуло в тени сидящего за диджейским пультом. Протискиваясь между телами выпускников, я стал пробираться к злоумышленнику.
Тут как раз что-то медленное и душевное зазвучало. И, что важно, без слов. Поэтому-то у диджея была полная свобода слова. И он воспользовался этой свободой на все сто.
– Вот вы думаете, что я вор, – начал он откашлявшись, отчего микрофон засвистел, а в ушах у всех зазвенело. – Вор, вор, вор.
На танцполе запереглядывались.
– Да, – горько кивнул он (я видел это, потому что подошёл почти вплотную, но замер, заворожённый исповедальным гипнозом). – Я и вправду вор. Я знаю, меня больше нет у вас в сердцах. Я вычеркнут за кражу, которую совершил год назад. За этот проклятый мобильник (Он поднял над головой и потряс мобильный телефон).
Кто-то толкнул меня. Я искоса проследил, как тёща прямой наводкой катит к диджею. А музыка была такая мелодичная и тихая. Поэтому я хорошо услышал, что сказал вору моя классная руководительница и запомню её слова на всю жизнь.
– Да всем по фигу, что ты сделал. Понимаешь? По-фигу. Люди пришли отдохнуть. Так что можешь взять свой мобильник и засунуть его себе в жопу вместе с чехлом. Только не забудь поставить на виброзвонок для полноты ощущений.
– Ты всегда имела чересчур сильное пристрастие к вещам. Ведь я же в конце концов извинился! – возмущённо крикнул диджей в микрофон.
– Я звоню мужу! – заявила тёща. – Сейчас он приедет сюда и одной проблемой станет меньше. Я в том смысле, что нет человека, нет проблемы.
– Так ведь мобильник-то у меня! – вскричал вор и затанцевал на воображаемом подиуме. – И я верну тебе его, потому что выкупил твой телефон у цыган. В таборе… Ну почти такой же.
Вор икнул в микрофон.
– А у меня есть другой мобильный телефон, – торжествующе воскликнула тёща. – Лучше старого! Так что пошёл-ка ты…
И тут я захлопал. Это получилось как-то само собой. Круто всё: музыка, крики эти, и его и её – последний крик. Впрочем вскоре выяснилось, что крик этот был совсем не последним. Ни у него, ни у неё.
– Да что мобила… – задумчиво протянул вор, отодвинувшись от микрофона.
Хотя чудесная мелодия всё ещё пробегала по небольшому танцполу, никто уже, естественно, не танцевал. Все смотрели на меня.
Однажды на уроке литературы тёща спросила, боимся ли мы смерти. Кто-то сказал, что, мол, да. А я ответил: «Нет». Тёща, которая тогда ещё не была тёщей, посмотрела на меня своими огромными зелёными глазами (это у них наследственное, так же, как и повышенная грудастость) и ухмыльнулась.
– Чего же вы тогда боитесь, сэр?
– Трудно сказать. Чего-нибудь да боюсь! – задумчиво ответил я ей на том уроке.
– Ну например, например…
Семейка эта умеет быть настойчивой.
Я и ответил:
– Боюсь оказаться перед всеми голым.
Группа грохнула, тёща погрозила мне пальцем и посмотрела на меня с интересом.
Теперь она тоже посмотрела на меня с интересом. (Секундой ранее вор закончил витиеватую фразу, суть которой была мне известна столь прекрасно). Все, конечно, смотрели на меня внимательно, однако тёща смотрела особенно внимательно. И нежные руки её сжимались в кулаки, глаза суживались, а с лицом происходило чудесное превращение, связанное скорее с чёрной, чем с белой магией.
– Я всё-таки звоню мужу.
Меня хлопнул по плечу краснолицый сорокалетний чувак:
– Блин, кореш, а как называется этот жанр?
– К-какой? – не понял я.
