Но это была ещё не проблема. Проблемой стало следующее событие. Рядом с раздевалкой, в которую выпускники сдавали верхнюю одежду, находилась ещё одна раздевалка, меньшая по площади. Она мгновенно заполнялась, после чего гардеробщица переходила в раздевалку более просторную, возле которой в данный момент и находился ваш покорный слуга. Так вот. От входной двери бочком-бочком в строну маленькой, уже заполненной раздевалки крался какой-то тип. Я сразу выделил его из толпы выпускников, потому что выпускником он не был. Сложно сказать, как именно я это определил. Сказать: на его челе не лежала печать нашего колледжа – было бы высокопарно и неверно. Такая печать на многих со временем поистёрлась. А просто: он не знал толком, куда идти. Не забыл, а именно – НЕ ЗНАЛ. Однако это не помешало ему, посмотрев направо-налево, заметив меня и подмигнув мне, дёрнуть дверь-купе маленькой раздевалки и убедившись, что дверь не закрыта (во время вечеров встречи гардеробщица не дежурит, «У НАС САМООБСЛУЖИВАНИЕ», а лакеев семьдесят четыре года не было, да так и не появилось), открыть её и юркнуть вовнутрь.
Я потянулся к телефону, чтобы ещё раз набрать дежурного абонента вне зоны действия сети, но обнаружил, что телефончик мой разрядился. Вестибюль, как на грех обезлюдел, то есть в нём не было никого, кто мог бы сгонять и поискать, а точнее, срочно найти конченного урода, которого завтра выгонят с работы, или хотя бы мою милую тёщу. Пара-тройка ветеранов советского педагогического ещё сновала в поисках актового зала, но, думаю, запрягать их было как-то не по-людски. А спросить у них телефон, так ведь не дадут, приученные новым поколением мошенников к осмотрительности.
Я всё-таки сделал десяток шагов к лестнице наверх, но тут же припрыгал обратно. Именно припрыгал на одной ноге, чтобы никто не догадался, что я начинаю преследовать опасного преступника (вдруг преступник приставит мне к животу нож или ещё чего-нибудь – и я поведу себя не героически; удобнее будет удерживать всё в тайне).
Оказавшись у гардероба, где прятался незнакомец, я поступил глупейшим и трусливейшим образом, то есть покашлял. Наглое презрительное молчание было мне ответом. Тогда я приоткрыл дверь, просунул в темноту голову и сказал каким-то чужим деревянным голосом:
– Вы тут чего?
В темноте грустно зашелестели чужие пальто. Потом вор (а я не сомневался, что это был вор) кашлянул. Кашлянул неожиданно тонко для вора, чьи лёгкие должны быть огромны и полны туберкулёзной мокроты. Ответил он и вовсе музыкальным, почти женственным голосом:
– Да так.
Потом замолчал. Но это было уже не наглое, а такое… артистическое молчание.
– Вы кто? – бухнул я по-прежнему неуклюже.
– Вор, – честно ответил он. – Вор и подлец.
Мы ещё помолчали.
– Я тут ничего воровать не буду, – подумав, сказал вор.
Потом он задумался крепко.
– У меня выпить есть, – заявил он через минуту. – Залезай сюда. Может быть, я тебе всё расскажу.
– Да я тут… дежурю. Если залезу, меня потеряют. И выставят сюда какого-нибудь…
– Мудака, – подсказал он.
– Да. Вы сидите там. А я буду стоять тут. И делать вид, что вас нет.
– Клёво, – хихикнул он в темноте. – Давай руку.
Я протянул в темноту руку для дружеского пожатия, но смущённо обнаружил, что собеседник вкладывает мне в ладонь пластиковый стаканчик.
– Портвейн, самый дешёвый, – скромно пояснил он. – Закуси нету.
Я кивнул, хотя он и не видел моего кивка. Осмотрелся, запрокинул стаканчик, глотнул терпкую жидкость с привкусом опилка, подавил рвотный рефлекс и сунул стаканчик обратно в темноту.
Мой новый знакомый вздохнул и начал говорить. А до этого выпил, и честно в этом признался.
– Перед тем, как стать вором, я начал пить. Поэтому я и стал вором. Точка недоверия. У меня она отчаянно тянулась, и я уже думал, что она из отрезка превратится в луч, но – бах! (он щёлкнул костяшками). И всё. Ах, каким я был виртуозом вранья, но и мне однажды перестали верить. Мало того, что меня изгнали все мои знакомые. От меня отшатывались совершенно чужие люди. То есть я думаю, что эта точка… появляется не как результат вранья. То есть количественных изменений, а как результат качественных. Понимаешь? Блин, почему у тебя такая рожа тупая? (Он горестно вздохнул, а у меня вместо обиды появилось естественное желание развеять его сомнения относительно меня).
– Конечно, понимаю. Знаете, у меня просто лицо – простое и широкое. Это производит обманчивое впечатление. Просто от вас так стало сифонить перегаром, что знать вас, чтобы понять, стало совершенно необязательно. И все понимали, что вы пьяница и лжец. Сразу. Это вы и называете точкой невозврата.
Он ещё раз вздохнул.
– А я-то думал, чего тебя тут поставили: козе дрочить.
Тут я обиделся и замолчал. Но ему мои обиды были по боку. Он был настроен закончить… Нет, не свою историю. О ней легко можно было догадаться. То есть в неё можно было подставлять разные обстоятельства. Легко и быстро они приходили на ум: живые примеры сновали вокруг да около. Он был настроен закончить соло своей души.
