В зеркале заднего вида отражаются его глаза, а сам он кажется подростком, угнавшим папин автомобиль.
– Тогда, – говорит, – не придется ломать замок!
Посреди этих гаражей, примыкающих к пустырю, обыкновенно тихо. Не помню, чтобы кто-то хотя бы раз открывал один из них. Даже сейчас, заброшенные, они выглядят монолитно – краснокирпичная кладка, коленчатые трубы, торчащие из крыш. Над ржавыми воротами того, что соседствует с вагончиком, висит разбитый прожектор – круглый, старинный какой-то. Дальше – свалка почерневших от сырости досок, закопченный обломок стены чего-то, что тоже здесь было, а сейчас нет, и наконец владения короля Джона с темным провалом единственного оконца.
– Нет здесь никого, – отчего-то шепотом говорит Маша.
Савва глушит двигатель, и мы по очереди спрыгиваем на землю. Под ногами хрустят мелкие камушки и осколки кирпича.
Я все-таки проверяю – заперто. Савва плечом оттесняет меня в сторону, в руках у него небольшой ломик – монтировка. Пока он щупает металлическую створку, которая прилегает к косяку совсем неплотно, Маша светит ему фонариком смартфона.
– Фигня, – бормочет Савва. – Сам, что ли, ставил, рукожоп.
Он аккуратно прилаживает лом, налегает – дверь издает звук, с каким выходит из замороженной десны гнилой зуб, и распахивается настежь.
– Круто, – говорит Маша. – Никогда ничего не взламывала.
Она подсвечивает свое лицо снизу вверх и выглядит жутковато.
Пустые пакеты лежат на том же месте, где я их оставила – в нижнем отделении шкафа. Табачная вонь спорит с корицей. Освежитель я забираю тоже – прячу в один из мешков с одеждой, которые мы закидываем в кузов пикапа. Последними выносим рейлы. Маша вспоминает про шторку и тащит и ее тоже. Гирлянды, фотографии – все покидает свой временный приют. Остались только мои рисунки, и мне их жаль.
– Краску бы.
– Есть баллончик акриловый, – отзывается Савва. – Черный. Надо?
– Давай, – говорю я и мрачно смотрю на стены, наедине с которыми провела всю последнюю неделю. Можно сказать, что мы сроднились. Я помню все твои трещинки и прочее. Но это не моя комната. Здесь вообще нет ничего моего. Ни к чему оставлять.
И не могу сказать, что не могу жить без тебя – поскольку.
И не могу сказать, что могу.
И не могу сказать.
И.
– Поехали отсюда.
Когда не стало папы, мама долго не могла этого принять. Утром встанет «проводить» – бормочет про погоду, потеплей одевайся, шарф пора бы уже, и зонт, зонт! Ищет зонт – нет зонта. В машине посмотри, может, найдется, жалко, хороший был зонт, я его в «Меге» покупала. А на ужин что? Что значит «неважно». Тебе когда неважно, я и готовить ничего не хочу. Неважно ему… И действительно наготовит на троих, поставит тарелку, вилку, стопку, а потом, продолжая незаконченный с ним разговор: как жить, Саша? Как жить? В школах стреляют, на улицах стреляют. Не могу я не смотреть, у меня дочь взрослая! Целыми днями где-то ездит, я должна знать! Только бы доучилась, они сейчас такие безбашенные… Март ответственный мальчик, но… Я? Конечно не брошу, буду нянчиться! Пф. Чем же мне еще заниматься. Только бы жили, Саша. Только бы жили.
Лежа в постели, я продолжала слышать ее бормотание, пробивавшееся сквозь жизнерадостные звуки рекламы. И когда почти засыпала, слышала за спиной отчетливый щелчок пальцами. Он раздавался из угла моей комнаты, между столом и книжным шкафом. Папа любил прищелкнуть пальцами, когда доказывал что-то собеседнику и увлекался поиском аргументов. Все хорошо, пап, шептала я сквозь сон, мы в порядке. Ты посиди еще, если хочешь.
В Коммунаре он ко мне не приходил. Только сегодня.
Щелчок выдергивает меня из сна. Вокруг светло. Едва вспомнив, что сегодня за день, я шарю возле подушки в поисках телефона и нахожу его в щели между бортиком кровати и матрасом. Десять минут десятого. Будильник звонил трижды. Я проспала.
– Спасибо, пап!
Тетя Поля даже бровью не ведет, когда я пропрыгиваю мимо нее, пытаясь на ходу заскочить в джинсы.
– Завтракать, – спрашивает она, чинно держа чайную чашку двумя пальцами, – будешь?
– Е.
– Майя, я тебя не понимаю.
– Е! – повторяю я и сплевываю зубную пасту. – Не, спасибо, опаздываю.
Молниеносно метаясь по кухне, я завариваю себе растворимый кофе и продолжаю одеваться, время от времени к нему возвращаясь.
– Сегодня суббота, – напоминает тетя Поля, когда я уже стою в прихожей и натягиваю второй ботинок. – Девять тридцать утра.
– Опоздала.
Вчера мы всерьез подумывали о том, чтобы заночевать в «Печатной» – двигать мебель, расставлять рейлы и заново проделывать всю работу с цветовой сортировкой пришлось до двух ночи. Если бы я заранее знала, что так выйдет, то назначила бы старт на полдень, но в объявлении стояло десять утра, а значит, ровно во столько я должна была снова оказаться в «Печатной», а Маша со своим отцом – она не без оснований боялась мести со стороны Джона – возле гаражей. Мы, наверное, так и остались бы там до утра, если бы Маша не вспомнила про контактные линзы и то, что у нее нет с собой раствора, а я просто очень хотела спать, поэтому Савва развез нас по домам.
