— Вот уж сказанул тоже — «реинкарнацию»! Чушь. Не будут они воссоздавать полностью мою личность. Да и противозаконно это без подписания соответствующих документов. А кем бы ни были тамошние руководители — в плане юридической подкованности они наверняка на высоте. Им проблемы с Законом уж точно без надобности. Им же нужна только та часть моей памяти, где хранятся боевые навыки. Остальное они заблокируют. Или просто — не перепишут этому… бойцу.
— Бойцу?
— Ну, существу. Другому существу. И это — точно буду не я. Вернее — не тот я, каким я ощущаю себя сейчас. Так что — повторяю: мне наплевать.
Напарник молчал ещё дольше. Повернул голову, чтоб посмотреть Мартену в глаза:
— Мартен. Ты сомневаешься. И пытаешься своей глупой бравадой и напускным пофигизмом обмануть. Не знаю уж только кого — меня или себя. Свою совесть.
Ничего тебе не наплевать. Тебе не всё равно, что будет с копией твоего мозга. Пусть и урезанной.
Мартен криво усмехнулся:
— Ты прав, конечно. Не всё равно. Однако вот что я подумал.
Мы здесь — не живём. Мы — выживаем. И если когда-нибудь меня или тебя убьют, ничего и никого после нас не останется. Поскольку нормально, привычным путём, детей мы ни с кем заделать не можем. Женщины запрещены, да их и не осталось. А то, что нас кормит — называется Зона. Наши проделки, как ни кинь, рискованны и незаконны. И рано или поздно это нам аукнется. Мы сгинем, и никто про нас и не вспомнит — ну, кроме тех, кому мы должны денег. Или кому наваляли. А тут…
А тут мне представился реальный шанс. Не платя колоссальных денег —
Я же не миллионер, отсидевшийся в бункере со всеми своими миллионами. Я понимаю, что раз уж не передал до сих пор свои гены детям ни через одну женщину, как в древности, или банк спермы, как сейчас, и не оставил свой опыт и знания в виде хотя бы мемуаров, значит, должен что-то сделать для этого. То есть — для оставления после себя хоть какого-то… следа. Наследия.
Варианта-то — всего два.
Первый — сдать вот именно — сперму, и дать взятку начальнику какого-нибудь Центра по рождаемости, чтоб он воспроизвёл мой клон в виде младенца. Младенца отдать в Приют для оставленных детей — не усмехайся, сам знаю, что нереально. Потому что сталкер или стерилен, или, как в моём случае, уже импотент. (Спасибо радиации.)
Ну а второй — вот именно дать снять с себя психоматрицу, и пусть она — ну, вернее, тот, в кого её вселят — пробует. Выжить. И размножиться. Пусть не все, пусть урезанные, но мозги-то и воспоминания будут — моими.
Напарник снова долго молчал, моргая на Мартена. Сказал:
— Хм-м… Если и правда, смотреть с
— Знаешь что, Томас? Не твоё это, если уж на то пошл
Я за своего — или своих! — копий решил.
Пусть выживают. И дерутся.
Как и должен выживать настоящий сталкер. И мужик.
Томас ничего не сказал. Только отвернулся к стене. И больше до конца дня они не разговаривали.
Однако спокойной ночи пожелать друг другу не забыли.
Значит, всё нормально.
Подуется напарник, подуется — и успокоится.
Такое у них уже случалось.
И довольно часто.
Прямо как у классических мужа с женой, как прекрасно понимал Мартен.
Снятие мнемоматрицы предстояло утром. Впереди целая ночь, чтоб всё обдумать.
И окончательно решить.
Позавтракал Мартен в гордом одиночестве: напарник всё ещё спал. Вернее — делал вид, что спит. Уж Мартен-то знал, каким бывает его настоящий храп.
Добираться, пешком разумеется, пришлось до южной окраины того забитого черной пылью и серыми бетонными осколками с ржавыми штырями выступавшей арматуры, кратера, что когда-то был огромным мегаполисом.
Оборудование, как объяснил посредник, разместили в подвале Госпиталя святого Марка. Вернее, того, что ещё осталось от трёх зданий самог
Правда, и в кредит доктор тоже лечил.
И, насколько помнил Мартен, не было ни одного случая, чтоб кто-то из пациентов, ну, или вот именно — их родственников — не расплатился с Доком. Что говорило о его высочайшем авторитете и таковой же квалификации.
