И все же по многим вопросам генсек считал Суслова своим надежным союзником. Например, тот решительно выступал против арестов и тем более расстрелов среди руководителей (что стало возможно позднее, в 80-е годы). Когда Суслов заболел, генсек говорил Е. Чазову: «Смотри у меня! Если ты мне не убережешь Михаила Андреевича, я не знаю, что тогда сделаю. В отставку уйду!»
Между прочим, Юрий Андропов по своему стилю был, безусловно, гораздо ближе к Суслову, чем к Брежневу. Генсек как-то шутливо приветствовал его так: «A-а, вот и Андропов! Юрик, Юрий Владимирович, отчего, не любя ни других, ни себя, ты печален, как песня без слов?..»
«В таких хоромах жить не намерен». «Смело… Вперед… Разбивайте хоромы», — призывал Брежнев в 1924 году. Тогда у юного Леонида еще не было даже собственной комнаты. В 30-е годы вместе с ним в двухкомнатной квартире жили 12 человек, и он ложился спать на полу…
А как обстояло дело с его «хоромами» в дальнейшем? Свою первую квартиру в Москве Брежнев получил еще в сталинские времена, в 1952 году. Там, на Кутузовском проспекте, в доме 26, он и был прописан до самой смерти. Как вспоминала Рут Брандт, она была немало удивлена, когда от супруги Брежнева узнала, что глава сверхдержавы живет в самом обычном доме. «Когда мы ехали в отведенную нам резиденцию на Ленинских горах, она показала мне в сторону огромного типичного для Москвы жилого массива и сказала, что там они живут. А я думала, они живут в Кремле».
В 70-х годах Брежневу решили построить новую, особо благоустроенную квартиру. В ней были каминный зал, танцевальный зал… всего около 460 квадратных метров. «На улице Щусева, — писала Лариса Васильева, — в самом респектабельном районе Москвы, в конце семидесятых годов вырос дом из отличного кирпича… Особенностью этого дома стало одно любопытное обстоятельство, незаметное с первого взгляда: окна четвертого этажа были безусловно больше остальных…» Потолки здесь тоже были на метр выше.
Однако новая квартира показалась Леониду Ильичу чересчур шикарной, и он отказался в нее переселяться. «Он приезжал, — писал М. Докучаев, — посмотрел ее и сказал, что в таких хоромах жить не намерен». «Сказал, что она для него чересчур большая», — вспоминал Ю. Чурбанов.
«Нам и тут хорошо, — говорили супруги Брежневы. — Вообще, надо поскромнее, поскромнее — нам нельзя выпячиваться».
Впрочем, в столице генсек ночевал не больше одной недели в году. Жил на государственной даче в Подмосковье, выходные проводил в Завидове. Генри Киссинджер вспоминал: «Свою виллу… он демонстрировал с гордостью предпринимателя, прошедшего путь от чистильщика сапог до миллионера. Он спросил меня, сколько стоило бы все это в США. Я бестолково и ошибочно предположил сумму в 400 тысяч долларов. Лицо Брежнева поникло. Мой помощник Хельмут Сонненфельдг был более опытным психологом.
— Два миллиона долларов, — поправил он, вероятно, будучи ближе к истине. Брежнев воспрял духом и, сияя, продолжал свою экскурсию».
Уже в конце 80-х дача Брежневых оказалась в фокусе общественного внимания как образец «хором». Это был трехэтажный кирпичный дом, с кинозалом и бассейном. В печати требовали выселить семью Брежневых из этой дачи. И в мае 1990 года это было сделано. Виктория Петровна, прожившая здесь около 30 лет, восприняла это событие — выселение в 24 часа — довольно тяжело.
«Ну да, правильно, — говорила она потом с горечью. — Я ведь виновница афганской войны».
Леонид Ильич признавался, что со стыдом вспоминает знаменитые встречи Хрущева с творческой интеллигенцией. Особенно ему неприятно запомнились грубости, прозвучавшие в отношении поэтессы Маргариты Алигер, которой пришлось тогда выслушивать крики в свой адрес: «Вы — отрыжка капиталистического Запада!..»
В. Тендряков так описывал эту сценку: «Хрупкая, маленькая, в чем душа держится, Алигер… стояла перед разъяренным багроволицым главой могущественного в мире государства и робко, тонким девичьим голосом пыталась возражать. Но Хрущев обрывал ее: «Лжете!..»
Через несколько дней по Москве разнесся слух, что поведение Никты Сергеевича на приеме осуждается… даже в его ближайших кругах». А сам он позднее так объяснял его: «Говорят, что я не проявил рыцарства к Алигер, напал на слабую женщину. Верно, я не воспитан в рыцарском духе… Каплан тоже была слабая женщина, но она стреляла в Ленина». Досталось во время этих встреч и многим другим писателям и художникам.
В отличие от своего предшественника Леонид Ильич старался по возможности не вмешиваться в жизнь искусства. Но, конечно, у него, как и у всякого человека, были свои вкусы, пристрастия и предпочтения в искусстве. И они оказывали определенное влияние на жизнь эпохи.
