– Я тебя знаю, мальчик. Я знаю, что мы хотим одного и того же. Узнать, что за козырь у него в рукаве, так? Давай выясним.
– Что? – Ган слегка тряхнул головой – оставалась небольшая вероятность, что весь этот разговор ему просто снится. – Я повторюсь, если ты не понял с первого раза: я жалею, что ты остался в живых. С чего мне объединяться с… тобой?
– Я в тебе не сомневался. Ты хочешь убить меня еще разок… Я могу это понять. Ты, очевидно, будешь разочарован, если честь убить меня выпадет кому-то другому… Как и я буду очень, очень, очень сильно разочарован, если кто-то прикончит тебя раньше, чем я займусь этим… лично и вдумчиво – очень вдумчиво, поверь мне! – Человек в маске погрозил Гану пальцем. – Поэтому я и не могу доверять здесь кому-то больше, чем тебе.
– Ты окончательно выжил из ума.
– …Я предлагаю тебе сделку, племянник. У меня есть способ выбраться отсюда – маленькая сделка… Маленький дирижабль. Давай разберемся с тем, что происходит здесь, вместе. Прикроем друг друга… А потом, когда все будет позади, уладим нашу маленькую проблему. Когда убью тебя, твоих людей не трону, даю слово. Ты знаешь – слово я не нарушаю. Что скажешь?
– О чем? О союзе с сумасшедшим психопатом?
– Ясно. – Маска горестно вздохнула. – Такой же слюнтяй, как твоя чокнутая мамаша.
– Закрой рот. – Ган сам удивился тому, как спокойно звучит его голос. – И никогда, никогда снова не говори о ней – или я убью тебя – здесь, сейчас… И оружие мне не понадобится.
Человек в маске примирительным жестом выставил ладони перед собой, как будто защищаясь:
– Ну, успокойся… Не стоило мне говорить о ней. Извини, племянник. Видишь, я извинился. Ну что, теперь мы друзья? Или для этого мне нужно назвать тебя князем?
Ган стиснул зубы и прибавил шагу – он чувствовал: одно слово, и его захлестнет волна – густая, горячая волна крови, стучащей в висках. Если такое случалось с ним – как когда он шел на Болотного хозяина, – он не слишком хорошо контролировал себя. И тогда ему было уже не до предосторожностей.
– Ган!
Он обернулся. Со стороны Красного замка им с Севером навстречу шли Саша и Тоша. Тоша махал ему рукой и улыбался. Саша опасливо косилась на Севера. За спиной у них со скучающим видом маячили неизменные стражи.
– Смотрю, ты обезопасил себя, – насмешливо заметил Север. – Какие могучие воины. Впрочем, про девчонку – как мужчина мужчину – я могу тебя понять. Рыженькая в курсе?
– Оставь в покое меня и моих людей, – сказал Ган. Он больше не чувствовал ни гнева, ни изумления. Почему-то мысль о том, что Север остался жив – а значит, его придется убивать снова, – не вызывала ничего, кроме усталости.
– Как прикажете, князь. Подумаете о моем предложении?
– Подумаю, – прошептал Ган, отворачиваясь от Севера, и бросил через плечо: – Но если скажешь кому-то из моих людей – Кае, Тоше, Саше, любому… о том, кто ты… долго думать не стану.
– Не вопрос, князь, – насмешливо отозвался человек в маске. – Дело семейное… Лишние нам не нужны.
Кая не сразу пошла домой – долгое время блуждала кругами, пока не убедилась, что все спят. Не хотелось, чтобы кто-то увидел ее в платье Милы. Возвращать его она не собиралась – даже если пропажу обнаружат и увяжут с исчезновением ключей, нет доказательств, что она имеет к этому какое-то отношение. Пока что.
Дом спал, и, прихватив на кухне воды, Кая быстро и бесшумно пробралась наверх, в свою комнату. Там она сняла Милино платье и сполоснулась в тазу, тщательно смыла остатки угля с лица и переоделась. Она удостоверилась, что красный камень надежно спрятан во внутреннем кармане, осторожно расчесала остриженные волосы и даже попробовала подровнять их перед зеркалом. Лицо как будто изменилось, стало старше и худее, а серые глаза казались теперь больше и ярче. Она чувствовала себя обновленной, изменившейся до неузнаваемости всего за один вечер. И дело было не в остриженных волосах или отданном волчке, без которого шея стала такой беззащитной. На мгновение она почувствовала легкий холодок, пробежавший по затылку. Все это время волчок приносил ей удачу и напоминал о Марфе. Но когда Кая подумала о том, что теперь волчок надежно спрятан у Гана на груди, ей стало тепло, как будто она сама была там – крошечная, безмятежная.
Выйдя из его комнаты, она пообещала себе не думать о том, что произошло между ними, о том, что еще может произойти, – и до сих пор успешно держала слово. Мысли об этом ослабляли, расшатывали, а сейчас как никогда нужна была собранность.
Глядя на себя в зеркало, она позволила себе проявить слабость – всего на минуту, на одну-единственную минуту… Она смотрела на себя, улыбалась и вспоминала его лицо – совсем близко, и руки, и поцелуи – не во сне, наяву, и чувствовала, как жар охватывает ее всю, от кончиков пальцев до кончика носа.
Платье Милы она сожгла в печи на кухне. Глядя, как трещит в пламени ткань, она вспомнила слова Милы о том, что в ней нет ничего особенного, и мстительно улыбнулась. Может быть, и нет – но он, самый удивительный человек из всех, кого Кая встречала, выбрал ее – ее, а не кого-нибудь другого.
