Другой класс полностью

До сих пор у меня не было ни времени, ни возможности хотя бы рассмотреть то письмо. А может, мне не очень-то этого и хотелось: ведь и так уже практически все части того невидимого механизма сами собой встали на свои места. А я вдруг почувствовал себя страшно усталым; больше всего мне хотелось лечь и проспать до начала следующего тысячелетия.

Какая ужасная вещь – мудрость, она не приносит мудрецу ни малейшей выгоды! Уинтер, должно быть, с самого начала понимал, за какой информацией мы охотились. Он пытался предупредить меня, что слишком активно преследовать эту цель опасно, ибо она, подобно духу Маниту[162], способна обернуться против меня и, превратившись в чудовище, разорвать меня на куски.

Уинтер видел, что я держу этот конверт в руках, словно не решаясь прочесть письмо. Это был самый обыкновенный дешевый голубой конверт – такими обычно и пользовался Гарри. Чернила слегка поблекли от времени, но читалось все достаточно хорошо. Вот только надпись на конверте была сделана явно не Гарри. Я был настолько убежден, что это его письмо, а значит, и почерк должен быть его, что даже не сразу вспомнил, чей же это на самом деле почерк – такой по-детски аккуратный, буковка к буковке. Но потом я догадался – ведь этот почерк мне когда-то был очень хорошо знаком, я столько раз правил ошибки в переводах, выполненных этим почерком. Вот только какое отношение имел к такому письму Джонни Харрингтон? И с какой стати юный Дэвид Спайкли вздумал писать Эрику Скунсу?

– Письмо моя мать нашла, – сказал мне Уинтер. – И, конечно, сразу поняла, что это значит. Я же говорил: с шантажом она давно знакома. И она, разумеется, сразу стала выяснять, что он за человек и сколько она с него может поиметь. Она узнала, например, что Спайкли с момента слушания в суде дела Кларка регулярно получает кругленькую сумму наличными, и после этого заявила мне, что совершенно не понимает, с какой стати ей убираться в домах стариков, если есть куда лучший способ себя обеспечить. Вот она и заставила меня заняться расследованием, которое вполне перекликалось с тем, что я делал для вас. И в итоге я сообразил, что для меня в этом кроется реальная возможность наконец-то от нее сбежать.

Я с трудом перевел дыхание.

– Ясно…

Да, мне действительно все стало ясно. Все части механизма встали на свои места; он успокоился и затих. Я понимал теперь, почему Эрик так не хотел выступать свидетелем во время суда над Гарри Кларком; почему он сразу после окончания процесса на семь лет покинул «Сент-Освальдз»; почему вполне сознательно уничтожил посылку Гарри; почему так стремится поскорей выйти на пенсию и почему тем вечером спросил у меня: «Насколько хорошо мы на самом деле знаем своих друзей? Разве можем мы знать, что таится у них в душе?»

– Я вам сейчас чаю принесу, – сказал Уинтер. Я видел по его лицу, как сильно он встревожен. Он вышел, и я остался наедине с доктором Дивайном, который по-прежнему сидел в какой-то застывшей позе, держа под мышкой садового гнома, присланного Гарри.

– Не читайте это письмо, Стрейтли, – вдруг посоветовал он мне. – Какой в нем смысл, в конце концов, после стольких-то лет?

Я начал что-то ему объяснять, а гном насмешливо на меня поглядывал.

– Если бы мы смогли доказать, что Харрингтон солгал, – сказал я, – что насиловал Спайкли не Гарри, а… кто-то другой, то нам, возможно, удалось бы наконец очистить имя Гарри Кларка и с полным правом отслужить по нему поминальную службу.

– И что потом? Сдать Эрика полиции?

Я покачал головой.

– Но это же вовсе не означает…

– Послушайте, Стрейтли, – прервал меня Дивайн. – Вы представляете, что за этим потянется? Очередной громкий скандал в «Сент-Освальдз»! Директор школы обвинен в тайном сговоре с преступником! Еще один из преподавателей оказался насильником! И наверняка ту старую историю тоже извлекут на свет божий и снова станут мусолить, словно все это случилось только вчера. А ведь Эрик собирается на пенсию. Он сам так сказал. И потом… – Нос Дивайна раздраженно дернулся. – И потом, этого ведь у нас никогда больше не было. Об этом сам Гарри Кларк позаботился.

– Гарри?

Дивайн кивнул.

– Да, Гарри все знал. Похоже, юный Спайкли все-таки ему признался. Гарри, конечно, мальчику ничего не сказал – не мог, – но сам определенные меры предпринял, и действовал он, как всегда, по-своему… – Заметив, какое у меня при этих словах стало лицо, Дивайн слегка попридержал коня, но все же, помолчав, воскликнул: – Ох, да не смотрите вы на меня так! Ведь и вы, несомненно, должны были что-то подозревать. Вы ведь с Эриком такие старые друзья…

– Нет. Мне никогда и в голову это не приходило, – беспомощно пролепетал я.