Другой класс полностью

У меня вдруг страшно разболелась голова, даже слезы на глазах выступили. Я полез в карман за носовым платком и наткнулся на тот конский каштан, который подобрал в парке несколько недель назад; тогда каштан был таким красивым – блестящий, маслянисто коричневый, – а теперь поблек, сморщился, ссохся, точно куколка насекомого. Я не играл в игру «Чей каштан крепче?» уже лет пятьдесят, но каштаны порой по-прежнему подбираю, как когда-то в далеком детстве, когда мы с Эриком учились в школе «Сент-Освальдз».

– Вы когда-нибудь играли в каштаны, Дивайн? Ну, в школе, конечно.

Он тут же задрал нос и, надменно посмотрев на меня, заявил:

– Я был чемпионом среди юниоров! И в старших классах тоже!

Должен сказать, я с трудом мог себе представить, как Дивайн играет в «Чей каштан крепче?». А впрочем, все это было так давно. Столько воды утекло под мостом с тех пор… А ведь Дэвида Спайкли действительно кто-то насиловал. Это тогда подтвердили все эксперты. Неужели тем насильником был именно Эрик Скунс? Неужели ему столько лет удавалось все это скрывать?

Я снова посмотрел на тот конверт. Голова болела так, словно в ней была открытая рана. Дешевый голубой конверт сам собой надорвался, когда я неловко попытался его раскрыть. Мы с Дивайном, занятые своим драматическим разговором, и не заметили, как Уинтер ускользнул прочь. Я заглянул в конверт, и оказалось, что он пуст.

Дорогой Мышонок!

То письмо я, естественно, умыкнул и спрятал. Нельзя же было допустить, чтобы они его прочли. Нет, не потому, что оно свидетельствовало о некоем совершенном мною преступлении. Просто их жалость стала бы для меня невыносимой. Я не хочу, чтобы они помнили меня всего лишь как жалкого печального мальчишку, который убивал разных тварей, потому что сам боялся жить. Я хочу, чтобы они исполнились ненависти, неверия, удивления. И навсегда запомнили, что я не просто один из выживших.

Письмо я перечел, хотя и так хорошо его помнил. Оно было не таким уж длинным, и я помнил в нем каждое слово, ибо подбирал слова столь же тщательно, как если бы переводил с латыни. Он прочтет его за завтраком, думал я, когда писал это письмо. Он прочтет его и найдет меня. Найдет и сделает это снова. И мысль об этом вернула назад мой страх перед ним, тот ужасный парализующий страх, который можно было изгнать только одним способом.

15 октября 1989

Дорогой мистер Скунс!

Прошло уже довольно много времени, так что вряд ли Вы меня помните. Да я и раньше, мальчишкой, ничем особенным не отличался. Возможно, именно поэтому Вы и делали это со мной – ведь я был так неприметен, среди других не выделялся. А еще, конечно, из-за того, что написано в моем личном деле, ибо это означало, что мне в любом случае никто не поверит. Но теперь все переменилось. Теперь к подобным вещам прислушиваются. Все теперь на подобные вещи внимание обращают.

Вы видели, что тогда произошло с мистером Кларком. То же самое может произойти и с Вами. Я ведь ничего не забыл и постоянно об этом вспоминаю. В общем, если не хотите, чтобы я во всех подробностях вспомнил в суде то, что Вы со мной проделывали, то Вам лучше поступить так, как я скажу.

Во-первых, отправьте чек на десять тысяч фунтов на банковский счет организации «Выжившие». Налогом добровольные пожертвования не облагаются. А во-вторых, лучше прямо сейчас начните откладывать деньги, потому что Вам еще не раз придется проявить щедрость. Вы еще долго будете платить за Ваши деяния. Теперь ответственность за мое молчание – на Вас.

Прощайте, мистер Скунс. Меня Вы больше не увидите. Разве что, может, в кошмарных снах.

Искренне Ваш

Дэвид Спайкли