Анна, подруга и коллега Лавинии, собралась замуж. Они вместе начали работать в благотворительной организации. Их разговоры вращались вокруг поставок в Уганду москитной сетки. Она так и осталась работать на прежней должности, так что Лавиния в каком-то смысле стала ее начальницей. Женихом был ее давний, еще со школьных времен, бойфренд, ветеринар с практикой в Уимблдоне: собаки, кошки и на удивление много лошадей. Анна позвала Лавинию в подружки невесты. Та подумала: престранно я буду смотреться среди гостей, такая коротышка в платье подружки невесты. А потом обернулась и сказала: «Да». Свадьба была намечена на май. «Надеюсь, ты не из суеверных», – сказала Анна, сидя на столе в кабинете Лавинии. Именно этой приметы она не знала, но оказалось, что даже теперь, в 1995 году, найти свободную дату для венчания и регистрации проще в мае, а не в июне. Состоится церемония близ Доркинга, где она выросла, Лавинию туда подвезет друг ее Мартина, Джереми, который живет в Ватерлоо. «И еще, – со смехом добавила Анна, – на тебе должно быть красивое длинное платье с пышными рукавами и непременно персикового цвета».
Но, конечно, Анна славная девушка, и, когда в субботу в дверь Лавинии позвонили, на ней было симпатичное голубое платье, того льдистого оттенка, что очень ей шел. Поверх блестящего шелка – серо-голубое кружево. В подружки невесты ведь не берут маленьких девочек, так что фасон и цвет платья могли быть и взрослым, с уклоном в элегантность. Она убрала волосы наверх, в кои-то веки потрудилась накраситься. И напомнила себе: «Ты уже большая девочка, в посторонних нет ничего страшного, и ты тоже можешь здороваться за руку и улыбаться». На улице лил дождь, настоящий весенний английский ливень: раскаты грома и порывы ветра создавали почти комический эффект. У двери обнаружилась фигура с зонтом; нелепо кивнув, пришедший улыбнулся, когда она пригласила его в дом.
– Кто женился, когда льет, жизнь счастливым проживет, – вспомнил Джереми французскую прибаутку.
Вроде бы он тоже ветеринар? Этого Лавиния не помнила.
Она угостила его кофе: Джереми пояснил, что парадный костюм взял напрокат и боится испачкать, поэтому больше ничего себе позволить не может. За год он берет этот костюм уже седьмой раз.
– Так почему бы не купить его наконец? – осторожно предложила Лавиния.
– Это же расходы! – вытаращился на нее Джереми. – А напрокат – всего пятьдесят фунтов. И без скидки на… Ну, взгляните на меня – во мне всего сто шестьдесят два сантиметра росту! Все-таки экономия.
– Во мне еще меньше, – отозвалась Лавиния.
– К тому же, – добавил он, – химчистка!
Но тут же задался вопросом, свои ли платья у подружек невесты; должно быть, да. Не на каждую же свадьбу, в самом деле, но в этом случае… А сверху она что наденет? Всего лишь добежать до машины, тем не менее… Впрочем, от одного печенья вреда не будет.
Джереми был остряк, любитель историй и душа компании. Об этом он сообщил сам, а немногим позже – что он викарий. Потом добавил, что, кажется, всегда выглядел моложе своих лет и довольно рано задумался о собственном приходе. Еще и фестиваль камерной музыки на нем, уже четвертый по счету. А что до души компании и любителя порассказывать истории – ну, был тут случай: раз в субботу к нему домой заявилась одна из верных прихожанок, мать близнецов, в полном отчаянии. Ее детям исполнилось шесть лет, а у человека, которого пригласили их развлекать, слег с корью ребенок. Она уже всех спросила и пришла к викарию поинтересоваться: а вдруг он, совершенно случайно…
Сидя за кухонным столом у Лавинии, Джереми смешно изображал панику. У него была уйма дел: сварить варенье, навестить страждущих, составить расписание для встреч «Союза матерей» и написать проповедь. (На самом деле ничего подобного: просто на Би-би-си-2 начался любимый старый фильм «Через тернии – к звездам».) Но отказать безутешной матери у Джереми не хватило духу. В конце концов, историю он рассказать всегда сможет, если она не возражает против цитат из «Деяний апостолов». «О, все, все что угодно!» – взмолилась несчастная, ломая руки. Кончилось тем, что дюжина притихших шестилеток слушали краткое содержание «Паутины Шарлотты». Паучиху Шарлотту, как он тут же признался, пришлось переименовать в тараканиху из соображений авторского права. Вдруг до него дошло: тараканы не плетут паутину – а для финала это принципиально важно. Но его тараканиха перед тем, как скончаться от старости, собрала последние силы и выложила на кухонном полу спасительное послание из тысяч хлебных крошек. Слух о его подвиге достиг ушей матерей Ватерлоо и Кеннингтона. Сам он просил лишь о взносах в церковную казну.
