Много месяцев Хилари гадал, настанет ли день, когда, открыв входную дверь, он не обнаружит на пороге женщину, держащую блюдо, обернутое фольгой. Неужто такова участь каждого, кто, как говорится, «потерял близкого»? Осада дома вдовушками и разведенками? Сначала они шли плотным косяком: выражения их лиц: напряженные, огорченные – но выдавить улыбку им все же удавалось. Вскоре те, что надеялись, что все получится быстро, потихоньку испарились – вероятно, трезво оценив свои шансы, – и спустя пару месяцев остались три самые упорные: являлись, улыбаясь дружелюбно, но строго, и приносили то лазанью, то пастуший пирог, то беф бургиньон или петуха в вине. «Мэри принесла тебе вкусной лазаньи, Гертруда», – приговаривал Хилари, если питомице случалось оказаться в тот миг на кухне и с любопытством наблюдать за происходящим. Добрые женщины, как правило, не обижались, поскольку понимали, что новоиспеченный вдовец может быть грубоват. Разумеется, они не ждали благодарности, и, конечно же, доктор Спинстер не обязан сдерживать язвительные замечания: ведь за ними скрывается неподдельная скорбь. И визиты продолжались.
Но славные леди ошибались. Не горе занимало его мысли, а то, что он слишком хорошо помнил сказанное вслух в те последние дни; теперь, когда никого, кто это слышал, не осталось в живых.
Одна из них была вдовой, две другие – в разводе. Когда им удавалось застать Хилари в настроении, он любил расспрашивать, что послужило его причиной. Измена? Или небрежное обращение? Любопытный, кстати, повод. А может, они просто договорились пожить отдельно друг от друга? И что испытывали? Облегчение? Или боль? Занятно. Они храбро отвечали на вопросы. Одна сказала: с тех пор столько времени прошло, я стала совсем другим человеком. «Ясно», – отозвался Хилари, улыбаясь и думая о своем, ожидая, когда же она скажет: ну ладно, пора делать дела, и неохотно встанет, точно отдыхающий верблюд, которого снова тянут работать.
В первые месяцы он взял себя в руки. Избавился от конфет. Пару недель то тут, то там обнаруживались пакетики лимонных драже, фруктовых пастилок, жевательных мармеладок, леденцов, желейных батончиков и карамелек: початые пакетики, сунутые за кресло. Вроде недопитых бутылок водки, спрятанных алкоголиком. Поначалу он приходил в дикий восторг от каждой такой находки, вскидывая до плеч руки с добычей; под конец же у него больно сжималось сердце. Но настал день, когда не нашлось ничего. И он снова стал соблюдать режим дня: завтрак строго в восемь, ланч в час дня, ужин в семь вечера. Пристроив радиоприемник на то место, которое иначе занимали бы гость, ребенок или супруга, чинно трапезничал. Завел и другие привычки. Перестал выписывать газету и каждое утро, в любую погоду, шел в Брумхилл за «Дейли телеграф».
Троица его преследовательниц приносили свои кулинарные шедевры, чтобы похвастаться, но делали это не каждый день. Вероятно, боялись, что это превратится в обязательство. Так что приходилось наведываться и в супермаркет. За фруктами, овощами, хлебом, молоком, всякими штуками для завтрака, а еще бараньими котлетами и консервированным супом на случай, когда неохота возиться. Интересно, станет ли вдова, пусть даже врач на пенсии, столь же лакомой добычей для печальных одиноких старичков? Поразмыслил. И решил, что не станет.
Раз в месяц он ходил обедать с новым другом, соседом Шарифом, и хирургом из больницы, Имраном Ханом, занятным молодым человеком. Забавно: у этих ребят часто одинаковые имена, и им все равно, если точно такое же носит какая-нибудь знаменитость. Как забавно и то, что теперь Хилари не против межрасовой дружбы. Так он и выразился в разговоре с носительницами завернутых в фольгу яств. Дамы побледнели: кто-то от формулировок, а одна – от самой мысли. Имран и Шариф считали его премилым чудаком. Он любил совместные обеды. Обычно они втроем выбирались в паб куда-нибудь в Дербишир – за руль садился кто-нибудь из приятелей Хилари, и тот в кои-то веки мог принять на грудь. Шариф признавался, что впервые попробовал спиртное в тридцать два года. И наверстывал упущенное, раз в месяц позволяя себе полпинты биттера. Под разговор о мировых проблемах.
А какие проблемы в его мире? Дети покинули гнездо, у них свои печали, у некоторых – собственные дети. И теперь он может делать, что вздумается. Встать в четыре утра и врубить на граммофоне «Героическую симфонию» Бетховена. Все что угодно. На него не давит присутствие в доме посторонних, не надо прикидывать, о чем с ними говорить, не надо распихивать собственную жизнь по тесным углам, облекать в причудливые формы ради чужих форм и углов: теперь никого в доме нет. В последние полтора года он стал много читать, поглощая один триллер за другим. Мог прочесть целую книгу за день, пока солнце, постепенно угасая, заливало светом запущенный сад.
