– Посмотрите-ка на эти винилы! Господи, хочу их поставить. Чьи они? Их только что купили?
– Папины, – ответил Омит. – Нет, они у него уже сто лет, а что?
– Гляньте! – продолжал Мартин. – Вот этот! Я играл на рожке в детском оркестре Третью симфонию Брамса. Не шучу. Сейчас поставлю.
Как все купленные отцом диски, этот был в защитной пластиковой пленке. У него было несколько любимых пластинок, приобретенных много лет назад: он слушал их раз в месяц, неизменно обращая внимание на один и тот же момент в первой части «Императорского концерта». В дом пробрались виниловые пластинки – вроде бы он вступил в клуб меломанов, чтобы купить их по подписке. Но он гордо и слегка стеснительно водрузил их на полку, да так и не снял пластикового конверта ни с одного из своих приобретений, кроме дюжины особенно любимых. Десять-пятнадцать лет назад мама подарила ему проигрыватель компакт-дисков, их самих было не меньше дюжины, но подлинную радость он получал лишь раз в месяц от коротких виниловых пластинок.
– Какого черта ты делаешь? – воскликнул Омит. – Это папины.
Мартин сорвал защитный пластик и перебирал пластинки.
– Какой смысл покупать винилы, если не собираешься их слушать? – возразил он. – Потрясающий набор – не думаю, что теперь его можно достать.
Омит пошел к машине за багажом.
– Да он тебя прибьет, – сказал Раджа. – Это отцовские пластинки, и, если уж ему охота держать их нераспакованными – его дело, чувак.
Мартин ставил пластинку на диск проигрывателя.
– Третья симфония! Послушайте. Потрясающая музыка, самое начало – только вслушайтесь!
– Ты включи сперва, – сказал Раджа.
Мартин опустил иглу, и с медленно нарастающим воплем симфония началась.
– Правда, потрясно?! – не унимался он.
– Папа пришел! – крикнул от двери Омит.
Оставив Брамса играть, они вышли из дома. Шарифа не было видно, но за вязом, с дороги метрах в двадцати от них, доносился его голос. Он говорил на повышенных тонах:
– …Справедливо полагали, что он здесь. Естественно, все верили, что Саддам нацеливается на создание оружия массового поражения. В доводах разведки имелся резон. Они оказались неправы, но резон так думать у них был. Кого бы остановила минимальная вероятность ошибки?
– Напротив. – Напыщенный голос англичанина: должно быть, это старый врач, живущий по соседству. – При наличии хотя бы минимальной возможности ошибки не стоило лезть в чужую страну. На самом деле они слишком хотели найти угрозу. И всегда сожалели, что не добрались до Багдада еще в девяностом.
– Да, это было ошибкой, – согласился Шариф. – Следовало поднажать и избавиться от тирана.
– В мире полно тиранов, – ответил доктор Спинстер. – Оба показались в поле зрения приезжих, медленно шагая и то и дело останавливаясь, чтобы попрепираться. У доктора была трость, но, похоже, он не особенно в ней нуждался; по преимуществу он, желая высказаться, размахивал ею, едва не тыча Шарифу в грудь. – Порой только и остается, что не дергаться, ворчать, или же пожимать плечами, или же признать: тысячи людей пострадают от ваших высокоморальных убеждений либо сядут в лодку и попробуют добраться до твоей страны и устроиться там. Выбирай. Оба варианта так себе. О, смотри-ка: твои мальчики. Привет, молодой человек, а где твой брат?
– Здесь, – вяло отозвался Омит.
– У вас что-то играет? – спросил Хилари. – Звучит божественно. А мы тут прошлись до почты и обратно: смотрю – ваш отец идет, ну и решил попросить купить мне марок, потом подумал – ну не лентяй ли, и пошел с ним пройтись. Решаем мировые проблемы. Из Америки насовсем, значит? Мне в следующем году девяносто – и я молодцом! Доктор Хан, мой преемник, в прошлом месяце обследовал меня на все корки и сообщил, что, если все будут такими, как я, он останется без работы. Хотя его это устроит. Помнится, когда я сам приторговывал магическими снадобьями, ко мне ходили люди средних лет и жаловались, что все время устают. Какая пустая трата сил! Мне почти девяносто. И я огурцом! Если я начну все время уставать, пристрелите меня и выбросите в мусорку.
– Увидимся, Хилари, – покорно сказал Шариф.
Он чувствовал, что его лишили последнего слова и очень надеялся, что за выходные встретит соседа еще раз. Интересно, откуда музыка, подумал он, – и тут же обнаружил, что кто-то распечатал набор. Собрался что-то сказать, но, увидев сыновей и их друга, лишь улыбнулся и уселся в самое неказистое кресло в гостиной.
