– Вот именно! – торжествующе сказал Хилари. – Все эти скорбящие у дворца и вдоль Пэлл-Мэлл – там же сплошь африканцы, южноамериканцы да испанцы. Англичан, почитай, и не было. Интересно все поменялось в стране, правда? Видели похороны в Западной Африке? Все неделями изводят себя: рыдают, рвут волосы. Только вот не то чтобы по своей инициативе – скорее, исполняют предопределенные роли. А потом одним прекрасным утром забывают о покойнике. И ты прекрасно понимаешь, о чем я.
– Не понимаю! – отрезал Шариф. – Ну, кроме того, что ты ничего не смыслишь в культуре, о которой говоришь.
– О, поверь, я повидал похорон в Западной Африке, когда работал в Национальной службе здравоохранения.
– Ну, пусть так, – согласился Шариф. – Хочу лишь добавить, что горе – вполне исследованное состояние человека, вероятно предполагающее химический дисбаланс в организме. К примеру, если взять образцы слез плачущих на похоронах Дианы, принцессы Уэльской, и… ну, не знаю, брата, оплакивающего сестру, и проверить химический состав, то разница окажется невелика или ее вообще не будет. Проводились же эксперименты – слезы от горя по составу отличаются от слез от смеха или луковых.
– Ты меня совсем не понял! – воскликнул Хилари. – Я сомневаюсь не в их искренности! Однако есть истинная скорбь, а есть показная, быстро пришла – быстро ушла. На самом деле…
– Что, правда? – заинтересовался Джош. – У слез от лука другой химический состав?
– Совершенно другой, – ответил Шариф. – Очень интересный эксперимент. Уж не знаю, как его проводили.
– Это разные слезы, – подтвердила Блоссом, присаживаясь на ручку кресла. – Те, что от лука, или ветра, или даже смеха, как вода. А те, что от горя, текут тяжело, как варенье. Интересно почему.
Как ни странно, она вспомнила слезы на глазах своего брата. Их Блоссом видела накануне вечером. В последней серии «Нашего общего друга». Хью плакал в три ручья. Очень убедительно играл. Можно ли собрать образец этих слез и отнести в лабораторию – проверить, настоящие ли они или нет? Блоссом не видела брата много лет; в этот раз он плакал от счастья – но она его не разделяла.
В конце концов Джоша отправили занести чемоданы, а его мать повесила пальто и села в кресло нормально. Они остались на чай и едва успели отказаться от ужина, предложенного Назией. Блоссом не сводила глаз с отца, потрясенная его энергией, живостью и веселым расположением духа.
На следующее утро, рано поднявшись к завтраку, она услышала по радио Джона Прескотта. Она осторожно заикнулась: «И как в кабинет министров попал этот бездарный выскочка?» Отец сначала сказал, что надо же было привлечь хоть кого-нибудь из лейбористов, и уже потом – что она не так уж неправа. Ох и расстроилась Блоссом! Спорить с отцом нужно было начинать полвека назад. Знай она только, как это влияет на него, с какой радостью он подскакивает, чтобы оспорить живые возражения и услышать в ответ: «Чушь!» Они пытались укротить его, но только загнали в клетку. Теперь же он стал моногамен в спорах, серьезные аргументы приберегал для Шарифа, и что бы дочь ни имела сказать по поводу Джона Прескотта, в ответ ее лишь великодушно погладили по голове.
– Да-да, думаю, ты права, – сказал в конце концов Хилари и протянул ей молочник.
Наливая молоко себе в чай, она смерила отца испепеляющим, по ее мнению, взглядом. Так в ситкомах выражают негласный упрек. Нет-нет, Блоссом не из тех, кто встанет в позу, руки в боки, и выпалит уморительную финальную реплику в сцене под закадровый смех. Но в ее исполнении эта реплика прозвучала бы так: «Эти мужчины!..»
– Да, – предпочла мягко сказать она. – Не то чтобы я когда-нибудь особенно интересовалась премьер-министрами. Так от этого Прескотта меньше вреда, несомненно.
Мальчики вернулись из Калифорнии в две тысячи четвертом. Все решили, что они свихнулись: там они были в эпицентре своей Вселенной: все, что делалось, делалось именно там. Братья жили в паре белых домов в пяти минутах ходьбы друг от друга, с бассейном в саду –
