Томас открыл дверь дома на Графтон-сквер. У него были ключи, поскольку он жил ближе всего к родителям. Треско обзавелся белокурыми дредами и по выходным преимущественно гонял досужих клиентов по полям Сомерсета, а остальное время проводил на ферме у границ Уэльса с Дафной и полдюжиной детишек, которые постоянно носились сломя голову. Тамара обитала в Брисбене: ее бутик-отель на побережье, кажется, имел успех; Трев – в Уэльсе, делала несъедобный козий сыр; жила со своей шестидесятилетней любовницей Алисон и занималась экоактивизмом. Томас размышлял: дело в Алисон или Тревор сама не желает общаться с родными? В последний раз, когда они с ней виделись, он пытался попрощаться с сестрой на главной площади ближайшего города – кстати, почему там, а не в простецкой хижине Алисон дальше по переулку? И Алисон вдруг решила, что они уже достаточно напрощались. Подошла: большие глаза пялятся прямо на тебя, а длинные седые волосы обвивают грудь – году в тысяча девятьсот семьдесят пятом это, должно быть, выглядело весьма зазывно. Обняла Тревор сзади, недвусмысленно положив ладони ей на грудь. «До скорой встречи», – сказала Трев хриплым, как теперь за ней водилось, голосом; а Алисон тут же перебила: «Ну, не до столь скорой, скажем так. Продавай. Делай деньги». Томас не успел ответить, как она силой увела его сестру, они сели в свой джип и были таковы. Непонятно: отчего, узнав, что он – агент по продаже недвижимости, с ним начинали обращаться именно так? Вероятно, мать мысленно оглядела детей, живущих далеко отсюда, и отогнала мысль, что лучше бы доверить ключи от Графтон-сквер Джошу, чем третьему и худшему из своих отпрысков.
К его изумлению, дома обнаружился только парень-индиец, босой, в белой футболке с надписью «XBOX» и белых джинсах. На голове у него красовалась прекрасно сделанная прическа-хохолок сантиметров пять высотой; сидя на корточках в маминой гостиной, он смотрел на квадратный лист бумаги метр на метр. На листе красовалось что-то вроде плана; по краям его удерживали два бокала для шампанского, пустая бутылка из-под оного и бронзовая ящерка, обычно обитавшая на мамином столике для закусок. Турецкий ковер, заполнивший почти всю комнату, Томас припоминал: некогда он лежал на полу утренней столовой – самой маленькой комнаты на нижнем этаже в большом доме. Картину, висевшую над выступом для дымохода, он тоже угадал: Гверчино из столовой в большом доме. Мама вечно тряслась над этим шедевром и запрещала бросаться в него едой. Кто этот Гверчино, Томас понятия не имел. Просто имя врезалось в память. Да, он тупой, как утки в клэпхемском пруду, – он в курсе.
Индиец поднял глаза, улыбнулся – широко, открыто и ласково – и вскочил на ноги.
– Я знаю вас. Вы – один из сыновей Блоссом. Джош, да?
– Джош – ее племянник. – Томас физически ощутил, как его голос становится надменным, брюзгливым, напыщенным.
– А, ну тогда я вас не знаю.
Томас представился.
– Я Омит. Не думаю, что вы меня вспомните. Ваша мама пошла за выпивкой. Мы только что допили одну бутылку – я, она и ваш папа. Потом он пошел гулять, а она – в «Оддбинс», сейчас будет.
– Странно, что дома вообще что-то было, – сказал Томас. – Если вы ожидали, что вам нальют, то вам повезло! – добавил он.
И тут же вспомнил времена, когда, помимо содержимого винных погребов – для особых случаев или просто в качестве инвестиции, для последующей перепродажи, – в кладовке стояла пара ящиков шампанского, оставшихся от званого ужина или чего-то в этом роде. В общем, пара дюжин бутылок, подобных той, что теперь, опустевшая, поддерживала план.
– А, шампанское я принес, – сказал этот Омит. – Знаю, что они его любят.
Он говорил бесхитростно. Но тут в замке повернулся ключ, и вошла мама; теперь она почти всегда выглядела так, точно ее волокли за ноги сквозь живую изгородь. Когда папа ударился в эзотерику, всех простил и стал жить «в ладу со Вселенной», ей даже причесываться стало не для кого. Джош шутил, что она похожа на Белую Королеву; Томас же решил, что в шестьдесят два ей можно дать все восемьдесят. Словно в подтверждение сказанному Омитом, она сжимала в руках бутылку в бумажном пакете, похожем на рваное знамя, – не дар богов, только что выпитый, но простое просекко.
– Привет! – Мама обняла его. – Не знала …О боже, неужто забыла? Ты собирался к нам на ужин? Дома шаром покати. Прости, милый. Наверное, записала на бумажке, но она затерялась в куче других бумажек.
– Да нет, просто решил зайти, – сказал Томас. – Иначе пришлось бы коротать вечер с Джошем и тетушкой Кэтрин.
– Ох да, представляю! – Блоссом обернулась к Омиту. – У нас… проблемная невестка. Точнее, бывшая невестка, но она – мать Джоша, нашего чудесного Джоша, так что приходится с ней считаться. О, да вы всё знаете – вы же прислали ей приглашение на папин день рождения.
– Ну, имя я видел в списке, – ответил Омит. – Полбокала, и хватит.
– У них не было хорошего охлажденного, – сказала Блоссом, – так что я купила просекко. Думаю, оно тоже сойдет. Омит – сущий ангел: он избавил нас от стольких хлопот! Мы тут план рассадки гостей составляем.
