Та кровать из «Хилс» еще вполне себе: стоит в одной из гостевых спален. Лишь в следующий приезд домой Блоссом, взглянув на отца, мать и брата, поняла, как они смотрят на мир вокруг. Папа открыл гараж и собирался отпереть «опель». Новенький белый «мини» Блоссом, должно быть, припарковали рядом. Они собирались навестить бабушку, и мама вышла, держа за руки младших, Лавинию и Хью, нарядно одетых. Выглядели они престранно. Теперь Блоссом это увидела. Младшие вряд ли перерастут старших: она знала, что в ней самой сто пятьдесят сантиметров, в Лео – сто пятьдесят четыре, в папе – сто пятьдесят два, а в маме сто пятьдесят шесть. И все они, маленькие Спинстеры, будут примерно одного роста. С того самого дня Блоссом стало абсолютно все равно.
Конечно, всегда был «Сейнсбери» на Фулхэм-бродвей – смахивающее на собор здание под каркасным куполом, безмятежный, освещенный лампами дневного света и, точно человек, слегка улыбающийся рядами стеллажей. Но Лавиния решила сэкономить двадцать минут и порыскать в магазинчике Абдула за углом. Абдул и его семья, кашмирцы, держали круглосуточный магазинчик, открытый все шестнадцать часов в день. Фрукты и овощи лучше было там не покупать: вялая, как хромая балерина в реверансе, брокколи, ватные, с помятыми боками, зеленые яблоки «Гренни Смит». Содержимое его витрины-морозилки так же не внушало доверия, как и подозрительные консервированные томаты. Но у Абдула – славного человека, который сколачивал состояние, вместе с семьей работая в дежурном круглосуточном магазинчике, всегда можно было найти приличный ассортимент конфет, чипсов, шоколада и сладкой шипучки. Лавиния подумала, что для поездки в Шеффилд с Хью это ровно то, что надо. Они всегда любили завалить заднее сиденье вредной дрянью неестественных цветов с зашкаливающим числом Е-кодов. На сей раз она купила несколько батончиков «Карамак» и «Керли Вурли», коробку «Куолити стрит» и коробку «Роузез», «Спейс райдерс» со вкусом маринованного лука, полдюжины пакетиков кукурузных «Монстер Манч», пригоршню жевательных конфет «Блэк Джек» и «Фруктовый салат» и какую-то ярко-зеленую газировку, производитель которой ведом лишь самому Абдулу. Он преспокойно пробил на кассе ее невероятные покупки. «Интересно, что представляют собой его остальные покупатели», – подумала она.
У дома она принялась рыться в сумочке. Оставила ключи на кухонном столе. Соня была дома, правда, еще в постели; и ее комната располагалась в передней части квартиры. Лавиния позвала жиличку: сначала тихо, а потом во всю глотку, но все без толку. Когда автомобиль Хью подъехал к дому, она все еще стояла на улице.
– А, это как мертвого будить, – махнул рукой он. – У тебя есть запасной ключ?
– Да. Я отдала его тебе.
Но ключ, если он все еще хранился у Хью, был в его доме в Баттерси, в получасе езды. Да он и сомневался, сможет ли его найти.
– Но это лучше, чем стоять и орать посреди улицы в восемь часов воскресного утра, – настаивала Лавиния. – Соседи будут в ярости.
– Дай-ка я попробую, – сказал Хью и позвал – тихо, но с нарастающим тоном, по-актерски: – Соня… Соня… СОНЯ!
И это сработало. Мятые полузадвинутые занавески на Сонином окне задрожали и отодвинулись. Соня услышала голос Хью и откликнулась. Окно во всю стену выходило на крошечный балкон: Лавиния побаивалась, что он обрушится, если на него выйти. Завернувшись в розовое стеганое одеяло с цветами, Соня сжимала его концы на уровне груди. Взъерошенные волосы и наполовину оголенные ноги делали ее похожей на начинающую актрису, смотревшую фильмы с Джейн Мэнсфилд. Чернокожие женщины должны всегда носить ярко-розовый, считала Лавиния. На улице Парсонс-Грин Соня представляла собой впечатляющее зрелище. Открыв одной рукой окно, она вышла на балкон:
– Эй! Что ты тут делаешь, милый! Какого а-хрена? А, милый?
– Это она тебе? – спросила Лавиния у Хью.
– Похоже, да, – ответил тот. – Что за пошлячка!
– Эй, вот, на! – крикнула Соня. – Ты хотел посмотреть мои сиськи, да ведь?
– Почему она так говорит? – удивилась Лавиния.
– Как «так»? – не понял Хью. – О нет. Соня, не надо, убери.
Та опустила одеяло на пояс и трясла грудью: округлая, аккуратная, она была ее единственным достоинством; ну, еще лодыжки, однажды призналась Соня Лавинии.
– Соня, я забыла дома ключи! – крикнула Лавиния, чтобы ее услышала жиличка, которая в этот самый момент, стоя на балконе первого этажа, трясла грудью налево и направо, к восторгу пустынной улицы. И улыбалась ослепительной улыбкой. – Впусти нас, пожалуйста.
– Хорошо, мил-ай, – сказала та. – Только… что мне за эт’ будет?
– Большой поцелуй в твою толстую черную задницу, жуткая бабища! – откликнулся Хью. – А теперь открывай.
Лицо Хью: такое славное и такое странное. Больше никто в семье так не выглядел. Глаза, грустные и смеющиеся одновременно, треугольные, с опущенными вниз уголками, как у птицы тупика; из всей семьи только у него, когда он улыбался, появлялись морщинки. Улыбнулся он и сейчас, усаживая ее на пассажирское сиденье.
