– Возможность обходиться с мужем или женой по-свински, – продолжала мама, – так соблазнительна: я буду дирижировать оркестром! Буду диктовать, что делать! Все будет по-моему! Пройдут месяцы и даже годы, и ты вдруг поймешь: на самом-то деле главный тот, кто безропотно произносит: «Прости меня, пожалуйста». Кто улыбается нелепой виноватой улыбкой, тот и позволяет «главному» диктовать свою волю. В эту ловушку попадаешь незаметно. Занося хлыст, ты полностью раскрываешься перед другим. Тайны остаются у того, кто закрывается, извиняется – и посредством этого берет власть в свои руки. Обещай мне, что никогда не станешь раскрываться. Пусть бьет, зовет идиоткой, а ты знай опускай голову и говори: да-да, милый, прости, я знаю. И выйдешь победительницей.
– Но, мам, все кончено, – сказала Блоссом. – Он больше не вернется, хоть я обпресмыкайся перед ним.
– С этим – кончено. – Мать поднялась с дивана и пошла на кухню. – Этот не вернется. Но следующего ты уже не упустишь. Это и есть твои кружки?
– Кружки? Что с ними не так?
– И тарелки. Они ужасны! – прокричала она оттуда. – Как ты вообще могла их купить? Иди-ка сюда, взгляни – это не рисунок, это переводная картинка, и она уже стирается!
Первое, что сделала Блоссом следующим утром, – позвонила на работу и сказала, что очень больна и не сможет прийти. Да, наверное, на Пирсе свет сошелся клином, ну и ладно. Мама спала в комнате Блоссом: она вызвалась лечь на полу, но ковер совершенно отсырел, и в конце концов они с Блоссом кое-как уместились на кровати. Аннабел так и не попалась им на глаза. Мама и Блоссом легли до того, как она вернулась домой, и перед сном слышали, как та шумит на кухне – готовит себе «Алка-Зельтцер», который обычно пила на ночь, а утром – ее нетвердые шаги по своей спальне, кухне и коридору и частые восклицания «о господи»; наконец она захлопнула за собой дверь. Тогда они смогли встать с постели. Мама не хотела встречаться с соседкой дочери.
И после звонка в офис началось: они ходили по Тоттенхэм-корт-роуд, в магазины «Хилс» и «Хабитат» и в прочие магазины товаров для дома. Начали с кружек: набор из четырех штук, изящно расписанных японскими иероглифами. Очень мило с маминой стороны. Но за ними последовали тарелки и набор из шести вилок и столовых ножей, а еще два разделочных, очень острых: один, поменьше, для овощей, а вторым можно даже разрезать на куски цыпленка. «Допустимо выглядеть чуточку отчаявшейся, – твердо сказала мама. – Но необходимо уметь готовить курицу!»
– Ой, мам…
Блоссом и впрямь ощутила приятное отчаяние. Неужели папа велел ей потратить на Блоссом такую кучу денег? Но тут мама сказала нечто совершенно из ряда вон: за одну ночь она поняла то, что самой Блоссом должно бы прийти в голову давным-давно, – ей срочно нужна новая кровать.
– Ну, мам, – кротко сказала Блоссом, – мне она не по карману.
Кровать на съемной квартире, просевшая и с матрацем, начавшим трескаться посередине, была просто ужасна: вот так ей не повезло. Конечно, требовалась новая: кажется, Блоссом и в голову не приходило, что она этого заслуживает.
Но спустя десять минут, когда ни ей, ни маме не глянулся ни один матрац в «Хилсе», мама договаривалась о сроках доставки и протягивала новенькую кредитку. Блоссом глазам не верила, пока мама вскользь не сказала: «Отдашь как-нибудь потом», и она сдалась. Стоила кровать больше трехсот фунтов: она и помыслить не могла, что когда-нибудь решится отвалить такую кучу денег сама. Узнав, что мать раскошелилась на новую кровать для Блоссом, отец устроил сцену. (Теперь-то дочь его понимает.) После того как они вышли из магазина, Блоссом неожиданно расплакалась – правда, ненадолго, и за это время пришла к неизбежному выводу, что не в силах себе представить, как можно так презирать супруга, – ей, Блоссом, такое и в голову не придет.
– Тише, тише, девочка…
Мама нежно и ласково погладила ее теплой рукой, в то же время пытаясь выщипать темные волоски на запястье дочери. Сквозь слезы Блоссом поняла: мама ее оценивает. Она удалит волосы с рук воском; у нее будет чудесная кроватка, и она очень скоро выяснит, насколько низко нужно опускать голову, изображая раскаяние, и сколько власти над мужчиной, уверенным, что она ему подчинилась, ей это даст. Сначала потренируется на Аннабел во время очередной ссоры.
На следующий день мама, выполнив свой долг, уехала – и уже шесть недель спустя Блоссом говорила: «Да-да, я знаю, мне не следовало этого делать. И я ужасно тебе благодарна за твою честность со мной». Только на сей раз это был Стивен, ужасный приятель Пирса: оказалось, он вырос в пригороде Бирмингема. Опустила голову, не преминув заметить, как вид у Стивена вдруг сделался озадаченным, и полностью осознала власть подчинения. Она не станет с ним ссориться, она примет как должное его абсолютную правоту, и он будет принадлежать ей. Она вполне сознательно примет на себя роль жертвы и очень скоро приберет все к рукам.
