Лавиния хихикнула бы, но предпочла сидеть с торжественным видом, думая об обеде.
– Оттого-то тут так тихо, – сказал бармен. – Держимся только за счет бизнеса по субботам. И по вторникам, конечно.
– Сегодня воскресенье, – напомнил Хью.
Половина второго – а они единственные посетители.
– Ну, что поделать, бывает, – пожал плечами бармен.
Он прислонился к барной стойке, извлек из баночки из-под оливок зубочистку и принялся ковырять в коренном зубе. Теперь Лавиния недоумевала, почему заведение поначалу показалось им чистым, уютным и отдраенным. Манжеты барменовой рубахи были потрепанными, засаленными и с черными ободами по кромке. Когда он наклонился, чтобы поставить напитки, от его одежды пахнуло несвежестью. Интересно, кем были его родители во времена строительства шоссе. Он казался сыном отельеров, переживающих не лучшую пору.
– Пойду гляну, что там с лазаньями, – сообщил бармен. Но не тронулся с места. – У нас тут новый повар. Иные и пары месяцев не задерживаются. Этот из… как там бишь? Мама нашла. Вроде недорого берет.
– Ну, это же самое главное, так ведь?
– Раджеб его звать, – сказал бармен. – Славный парень. Пойду все же гляну.
На сей раз он ушел.
– Давай просто… – начал Хью, но так и не смог сформулировать.
– Мы не заплатили за напитки, – напомнила Лавиния.
– Ну, оставим пару фунтов и сбежим.
– Все будет хорошо! – смело заявила она. – Уверена, что ничего страшного. Помнишь те гостиницы, которые – ну, когда мы ездили отдыхать и…
– …останавливались перекусить, – подхватил Хью. – Я помню то чудесное место.
– Чудесные места, – поправила Лавиния. – Почему-то всегда попадались чудесные. Наверное, их уже нет или превратились в подобие вот этого.
– Папа выезжает в семь, мама возится с картой, пытаясь понять, что и куда. Нет-нет, они уже давно… нет. Очевидно, что нет.
– Нет, – подтвердила Лавиния.
Вернулся бармен с едой.
– Осторожно, – предупредил он, ставя тарелки на стол. От него снова пахнуло ношеной одеждой и утренним одеколоном. – Тарелки горячие. Раджеб умудрился… Ну, что поделать. У вас все есть? Приятного аппетита.
– Тарелки очень горячие, – сказала Лавиния. – Но вот лазанья…
– Не очень, – констатировал Хью. – Микроволновка. Сначала греется тарелка, а потом – если до этого дойдет – сама еда. Попросить Раджеба подогреть еще?
– Сойдет… К вопросу о том, что ты говорил. Тебе кто-нибудь сказал? Что папа хочет развестись с мамой?
– Я не обращаю внимания. Этого не случится. Думаю, самое важное – как там мама, на что всем остальным, кажется… Боже, поверить не могу. Мама в самом деле умирает. В самом деле! Нам следовало приехать сто лет назад… – Хью подсунул вилку под начатый кирпичик лазаньи, подцепил еще кусочек, приподнял брови, рассматривая его, потом подбросил и перевернул, точно блинчик. Лазанья тяжело плюхнулась на тарелку, слегка разбрызгавшись.
– Я думаю… Хью. Перестань. Я бы сказала – он просто хочет внимания. Сам знаешь, как ведет себя папа при скоплении народу. Он ведь не выносит бездействия. Мама умирает – а для него нет ничего хуже! То есть…
– Никому нет дела до
– Я уже готова развернуться и ехать домой. Не хочу иметь к этому отношения. И ссориться с отцом не хочу. Не хочу – и все тут.
– Единственное светлое пятно в этой драме – то, что он скажет о разводе только нам. Если и ей тоже – это конец.
Лавиния пыталась уловить, к чему он клонит.
– Однако, – продолжал Хью, – если он не скажет и станет ясно, что и не собирался, – драмы не будет. И нам станет неинтересно. Пустая угроза. Он собирается ей сказать – и не собирается говорить. Любопытство. И да, я тоже не хочу с ним ругаться.
– Мне нравится твой театральный подход, – похвалила Лавиния. – У меня и вправду чувство, что впервые за много лет я прислушиваюсь к тому, что намерен сказать папа. Хотелось бы…
– Не только тебе, – перебил Хью. – Всем бы хотелось, чтобы это случилось не с ним, чтобы можно было отложить тетрадку с ролью и выйти прогуляться. Я знаю, что ты хочешь сказать. Поехали-ка. Не собираешься же ты доедать это? Оно ведь несъедобно.
