Однажды она выйдет замуж – а если нет, ничего страшного. Теперь она вполне справлялась со знакомствами. Нет, такого мастерства, какое всегда было у Хью, ей не достичь никогда. Однажды – она все же надеялась, что не очень скоро, – мама покинет этот мир, но всегда будут племянники и племянницы и в свой черед появятся внучатые. Может, даже она станет матерью – и родит кого-нибудь, очень похожего на Хью. Сестра всегда даст разумный совет, а папа будет пытаться говорить тем же тоном, каким разговаривает с пациентами. И старший брат станет ласково поддразнивать ее – и никого она не сможет любить так же сильно, как брата Хью. И она это знала. Он всегда будет самым важным в ее жизни, а она – в его. И постареют они в унисон – не вместе, но параллельно и неразделимо. И, пока они живы, будут дни, когда они поедут в автомобиле по голой, утыканной дорожными знаками поверхности земли, похрустывая шоколадными подушечками, как дети, станут пробираться и просачиваться всюду, точно парочка тараканов, что довольствуются крошками, не жалуются на свою участь, не ищут лучшей доли.
– Вот и мы! – радостно воскликнула она.
– Собственно, как и собирались. – Хью решительно двинулся ко входу. Чемодан остался в багажнике. Найдется кому его принести.
Это был 1979-й. Или на год позже? Хью плохо запоминал даты. Очень жаркое лето. Или просто жаркое лето? Хью и в этом сомневался. Возможно, он спутал его с еще одним жарким летом. Тогда он зависал с Алексом Димитриу, Альбертом Уитстаффом (на самом деле звали его иначе, просто в то лето он предпочитал именоваться Альбертом) и Мадж Стейс. В то лето они осознали: они крутые ребята. В их параллели кое-кто еще считал себя крутым – к примеру, жуткая девчонка по имени Дебби, которая с тринадцати лет встречалась с мальчишками на пять лет старше, а теперь, в шестнадцать, завела отношения с мистером Карри, рыжебородым учителем физики. А еще были курильщики, а еще – ребята, которые входили в городскую команду по легкой атлетике. Но все-все знали, что Альберт, Мадж, Хью и Алекс – крутые ребята. Мадж даже говорила «хотеть быть крутым – отстой»; и ее радовало, что они – горстка изгоев и чудиков и ничего с этим не поделаешь. Дебби Килтон, миловавшаяся с тридцатилетним учителем из унылого провинциального городишки и позволявшая этому
Сам Хью никогда крутым не считался. Он был «смешной коротышка», сын доктора, не разбиравшийся ни в физике, ни в химии. «Ну а чья же еще?» – раздраженно говорили преподаватели естественных наук, когда он робко протягивал домашнюю работу, всю в кляксах и зачеркиваниях.
Смешнее всего было тогда, когда Мадж позвала всех и сказала: «Давайте устроим разврат и оргию на утесах». Как здорово вышло! Мадж пришла в их класс полгода назад – переехала из Бирмингема с отцом, который служил каким-то юристом. Всегда опрятная, она нарочно ничего не делала со своей наружностью – таких девочек всегда одобряют мамы. Но учителям все равно становилось не по себе при виде ее аккуратной прически и безупречной школьной формы, столь нетипичной для человека, которому вот-вот исполнится шестнадцать. Безукоризненный школьный блейзер, аккуратно повязанный небольшим узлом галстук, юбка, темные чулки и отполированные туфли – во всем этом чудилась насмешка – точно такая же, как и в ее абсолютно правильных и в то же время лаконичных ответах на вопросы.
– Зовите меня Мадж, – коротко сказала она, глядя искоса – Алекс Димитриу потом признался, что этот взгляд сводил его с ума. И, пару недель спустя, Альберту, которого тогда еще звали Дэвид: – По мне, никакой ты не Дэвид. Дэвиды так не выглядят: у них нет идеальных скул и кожи, как у доярки. Нет. Не Дэвид.
В то лето 1979 года считалось ужасным, если твою мать звали Маргарет. Много лет спустя Хью подумал: а что, если Мадж по прибытии в Шеффилд тоже звали Маргарет? Вполне вероятно, так и было.
– Так как бы ты меня назвала? – спросил Альберт-тогда-еще-Дэвид. Они сидели в читальном зале школьной библиотеки, где за много лет так никто никого и не приучил к «тишине».
– Думаю, ты скорее… похож на Альберта, – ответила Мадж. С тех пор так и повелось: она – Мадж, он – Альберт. – Очень будоражит воображение.
– А я? – спросил Алекс Димитриу, устремив на нее взгляд темных тоскующих глаз: рука его, перемазанная чернилами, лежала на раскрытом учебнике истории. Они «освежали в памяти» «Фабричные законы» – как грустно заметила Мадж, в ее случае даже несвежих не завалялось.
– А ты – тот, кто ты есть, – ответила она. – Бывает и такое. Не могу же я переименовать всех. Ты Алекс. Все знают тебя как Алекса. Кем еще ты можешь быть?
