Примерно тогда же Хилари стал переедать. Подолгу лакомился, все утро и весь вечер. Прерываясь лишь на то, чтобы посмотреть телевизор, переброситься парой слов с тем или иным своим отпрыском, сказать «прекрасно, прекрасно» одному из двух присутствующих внуков или бесцельно пройтись по саду, он возвращался к подлинному делу: еде. Завтраков, обедов и ужинов не стало. Бесконечная утренняя трапеза перетекала в дневную, затем в вечернюю, а между ними – перекусы. Десять галет, на каждой – кусочек красного лестерского сыра, а к ним – поблескивающие маринованные овощи поздно вечером. Половина орехового пирога из «Маркс энд Спенсер» или даже сэндвич по возвращении из больницы – скажем, с ветчиной и с помидором. В один прекрасный день прекратились и обеды. Блоссом готовила спагетти или салат – ну, что там будут есть мальчики, но не ту еду, от которой стал бы воротить нос отец. Лео, Джош и Треско уселись за стол: все ждали, когда спустится Хилари. Блоссом выглянула из кухни и позвала отца, Хилари отозвался из кабинета. Он не голоден, он только что поел, и ему хватит. Они пообедали, как обычно удерживаясь от обсуждения запретных тем. (К тому моменту они уже пять дней пробыли в Шеффилде.) Потом ели йогурты. Мальчишки, вымыв вилки, тарелки, стаканы и кастрюльки, отправились в гостиную, а за ними, менее охотно, – Лео и Блоссом. Лишь минут двадцать спустя дверь кабинета отворилась, и Хилари спустился на кухню. Блоссом вышла из гостиной и последовала за ним. Он рассеянно набирал на тарелку хлеб, сыр, виноград, маринованные овощи и отрезал кусок холодного ростбифа, оставшегося с воскресенья. На дочь он не обратил внимания, и она, развернувшись, ушла в комнату.
Хилари перестал воспринимать трапезу как нечто случающееся в определенное время. На следующий день он завтракал – то есть встал, спустился на кухню и начал есть, – но когда он прекратил это делать, было непонятно. Ни начала, ни конца. И никакой постепенности: в один день он постоянно плотно перекусывал, в положенное время являясь то за кухонный, то за обеденный стол, а на следующий – ел беспрестанно. Вот в кухню входит дедушка. Расхаживает по комнате, смотрит в окно, скажем, на новых соседей, Назию и Шарифа, – они прощаются с дочерью, которая куда-то уезжает. Вскользь замечает: кажется, они славные люди. Потом наклоняется над кем-нибудь из внуков (Джош оказывался податливее Треско), утаскивает у него из тарелки печеную картофелину, подбрасывает ее, пыхтя: «Горячо!», и отправляет себе в рот. Спустя полчаса после того, как остальные закончили ужинать, он спускается в буфетную и роется в поисках жареных потрохов.
Ну и, наконец, конфеты – нельзя было не заметить кисло-сладкий запах искусственных подсластителей и валяющихся повсюду оберток. От «врачебных» конфет «для взрослых», вроде ядреных мятных, он перешел на детское «неважно что, лишь бы сладкое»: желейные батончики, кисло-сладкие леденцы в форме змей, пауков и прозрачных ярко окрашенных жуков, «лимонный сорбет», «летающие тарелки», карамельки или даже ассорти, какое любят самые маленькие. Наверное, он покупал сласти как будто для внуков – и в результате, как выразился Лео, все это смахивало на набор в огромном прозрачном контейнере из «Вулмарта». Собственно, часть покупок
– Как ты умудряешься есть всю эту сладкую дрянь?!
Отец посмотрел на него – они были в кабинете. Ваза для фруктов ломилась от конфет: с колой, «драгоценных камешков», «кокосового льда», лакричных колесиков. Хилари отвел взгляд. – Это меня успокаивает, – ответил он наконец.
Со своими детьми Хилари не заговаривал, зная, что разговор примет нежелательный оборот. Зато Джош и Треско вдруг с удивлением обнаружили, что против своей воли сделались слушателями дедушкиных монологов. Раньше такого не бывало – единственное внимание, которое им уделялось, состояло из объятий и «Ну иди, иди». Теперь же, когда в сборе оказались не все внуки, эти двое стали единственными доступными слушателями для рассказов Хилари о себе. Собственно, объедаться и безудержно разглагольствовать о себе с таким видом, точно рассказывает что-то невероятно интересное или смешное, он начал одновременно.
– Папа всегда был душой общества, – отмахнулась Блоссом, когда Треско решил, что пора пожаловаться. – Просто не обращай внимания.
Но если бы дело было только в этом. Дом стал иначе звучать – зычным голосом, доносящимся парой комнат дальше, и шуршанием фантиков от конфет под что-то вроде:
– Помню, во времена моей мамы, твоей прабабушки…
Вроде как благодушным тоном.
