Я остановилась на полпути к двери. Мама сидела за обеденным столом, читая «Нью-Йорк таймс» и потягивая лимонад со льдом. За стеклянной стеной у нее за спиной открывался вид на Тихий океан с плещущимся у берега аквамариновым прибоем. Яркое сияние солнца в сочетании со строгим материнским тоном заставило меня оглядеть свой прикид: тесные джинсовые шорты и короткий топ поверх лифа от бикини – ничего необычного для редкого в этих краях жаркого дня. Впрочем, мама нашла бы изъяны даже у Христа.
– А что тебе не нравится?
Мама закрыла газету.
– Ты уже не такая хворостинка, как была раньше, детка. Пора прикрывать телеса. – Она выразительно взглянула на мои целлюлитные бедра, туго обтянутые шортами.
– Мам!
– Не убивай гонца. – Она внимательнее осмотрела меня. – Иди-ка к себе, Фасолька, и оденься поприличнее.
Слезы унижения вскипели у меня в уголках глаз.
– Я просто иду на пляж.
Летом, пока не было занятий в школе, мама обычно позволяла мне носить что угодно.
Она поджала губы.
– Не забывай: куда бы ни шла, ты всюду представляешь семью. Хоть мы и оказались в Калифорнии, но в наших родных краях другие представления о приличиях. Что ты дальше станешь себе позволять? Рваные джинсы? Спортивный костюм на уроках? Татуировки?
Мама шесть лет была сенатором Соединенных Штатов от Алабамы, пока не проиграла на выборах янки-переселенцу, чего так и не смогла пережить. Ей пришлось удалиться от дел и переехать поближе к брату, но потеря высокого поста не погасила ее одержимости безупречным и непререкаемым общественным имиджем семьи. Мама не имела понятия, что каждое утро я переодеваюсь на школьной парковке, меняя уродливые брюки цвета хаки на тесные рваные джинсы, а туфли от Гуччи на конверсы и распуская зализанные назад волосы, чтобы потом собрать их в небрежный узел. Если она собирается доставать меня по поводу пляжной одежды, лето предстоит невыносимо нудное.
Мама не понимала связи между стильным внешним видом и популярностью, между модой и дружбой. Это же Калифорния, и если ей здесь не нравится, не надо было тащить нас сюда. Но ничего такого я не сказала, а протопала наверх, надела другие шорты и выпрямила волосы утюжком.
Сердце пело, когда я спускалась по крутой лестнице от нашего дома на скале к пляжу. Берег – шумный, дикий, непредсказуемый – обладал всеми качествами, которых недоставало нашему жилищу с геометрически правильной планировкой. Пляж манил к себе без всякого стеснения, как старшие пацаны с их блудливыми лапами. Морской воздух трепал мои залитые лаком волосы и раздувал топ, выставляя напоказ грудь в купальнике, тонкую талию и плоский живот – те части тела, которые еще не вызывали осуждения матери. Я чувствовала себя свободной.
Первой меня заметила Шона, а потом и остальные – Брендон, Маркус, Хейли и Кьяра. Они заняли участок сухого песка, защищенный от ветра. Я помахала друзьям:
– Салют всем! Классное место!
Девочки бросились приветствовать меня, нахваливая мой новый белый купальник.
– Из Нью-Йорка? – поинтересовалась Хейли.
Мама ездила на Восточное побережье на прошлой неделе, но в последнее время мне стало труднее заслужить роскошные подарки, привозимые ею из путешествий. В прошлом году оценки у меня поползли вниз, и поговаривали, что в следующем сезоне меня исключат из стартового состава школьной команды по волейболу: я стала хуже подавать мяч и уже не могла подпрыгивать с такой же легкостью, как раньше. Тренер намекнул, что мне нужно похудеть, и из-за его нахального заявления мамино желание дарить мне дорогие вещи засохло, как персик на солнце.
– Это «Вильбрекен», – солгала я.
Глаза у Хейли загорелись завистью.
– Везет тебе. А косметика тоже новая? – Она любовалась блестящими тенями и густыми черными ресницами, которые я наклеила утром, – дешевкой из сетевого магазина.
– «Шанель», – снова соврала я.
Растолкав подружек, я бросила свою сумку в середину пляжного одеяла. Мальчишки прохлаждались на большой прибившейся к берегу коряге: Маркус строгал палку десятисантиметровым ножом, а Брендон, как всегда, возился с видеокамерой.
– Умоляю, дайте попить. – Я вытянула вперед руку, и через пару мгновений в ней материализовалась банка ледяного хард-зельцера – любезность от Хейли. Я отхлебнула напиток и облизала губы.
Маркус неодобрительно хмыкнул в мою сторону, и у меня неприятно свело желудок. Этот неудачник с большой буквы «Н» еще смеет осуждать меня? Он вообще-то хоть когда-нибудь работал? Сомневаюсь. Предполагалось, что он учится в техникуме, только я ни разу не слышала, чтобы он рассказывал про расписание или домашние задания. Шона познакомилась с ним пять месяцев назад не где-нибудь, а на заправке, и теперь он вошел в нашу компанию.
Я откинула назад волосы и холодно обратилась к нему:
– Ты принес фейерверки для костра на Четвертое июля?
Маркус едва заметно кивнул. Ну ладно, с этим разобрались.
– Кого-нибудь еще позовем на вечеринку? – спросила Кьяра. – Или она только для своих?
– Пляж Шеффилдам не принадлежит, – заметил Брендон, потягивая пиво.
