— Понимаю тебя, не переживай. Государственный защитник имеет право, более того, обязан навестить каждого арестованного до того, как тот предстанет перед судом. У меня много подзащитных, но я оставил всех и помчался к тебе. О твоём аресте мне сообщили всего пару часов назад…
— Спасибо, спасибо, дорогой Махмуд, — поспешил Буз заверить адвоката в признательности.
— Конечно, но не станем терять времени. Надо ещё подготовиться к суду. Утром будем вытаскивать тебя, приятель. Сейчас пару вопросов, просто отвечай — да или нет. В случае отрицательного ответа — поясняй, почему. Сегодня в четыре часа двадцать две минуты вечера, ты облил бензином антенну сотовой связи в деревне Хорфеш и поджёг?
— Нет. Это был не я. Когда пришёл, она уже горела.
— Очень хорошо. Продолжим. В четыре часа сорок минут ты ударил полицейского кулаком в челюсть, вследствие чего тому потребовалась медицинская помощь?
— Нет, всё наоборот — он принялся избивать меня непонятно за что. Он был вооружён… Я оборонялся и не метил ему в челюсть… Вообще, никуда не метил… Просто защищался…
— Превосходно. Если будешь настаивать на своих показаниях, то завтра после суда тебя, скорее всего, освободят. Следствие, возможно, продолжится, но в тюремном заключении необходимость отпадёт. Так что до завтра. Встретимся в суде. Не вешай нос, Буз. Ты не один.
Адвокат встал и, не дав Бузу опомниться, стремительно вышел из кабинета.
Вернувшись в камеру, Буз, не раздеваясь, растянулся на нарах и мгновенно заснул.
Снился ему отец за рулём их роскошного джипа. Молодой, щёточка чёрных усов, чисто выбритый подбородок, на голове сияющая шапочка. Синий кафтан и широкие штаны.
— Сынок, отвлекись на минуту, — отец остановил машину и взял сына на руки, — посмотри направо, мы проезжаем мимо долины Армагеддона.
— Той самой, о которой рассказывали в Доме Собраний?
— Той самой, малыш.
Долина, расчерченная геометрически ровными квадратами посевов, над ней голубое небо и слепящий диск солнца.
— Красиво и совсем не страшно.
— Верно, сынок, пока ничто не предвещает последней битвы. Но запомни, когда силы Добра и Зла сойдутся здесь не на жизнь, а на смерть, то в первых рядах на стороне Добра станут муахиддун — верные союзники Единого Бога.
Буз хотел крикнуть, что непременно будет в самой гуще битвы, когда увидел стремительно приближающиеся фигуры. Сворой налетели они на отца, бросили наземь. Кто-то из них торжествующе уперся коленом в его спину, выкручивая руки…
Буз проснулся от собственного крика. Сел на кровати и обвел камеру взглядом. По лицу лился холодный пот. Колотилось сердце. Казалось, ещё немного и взорвётся.
— Подъём! Проверка! Пересчёт! Всем одеться и стать рядом со шконкой, — надрывался чей-то осипший голос, затем рявкнул совсем рядом, — встать!
Буз вскочил. Перед ним стояли трое. Офицер с пухлым кляссером в руке, за его спиной два полицейских в бронежилетах. Четвёртый у двери лениво поигрывал дубинкой.
— Имя?
— Буз Асад.
Офицер сверился со списком, сделал пометку и, сверля взглядом арестантов, попятился в коридор.
Один из арабов пояснил:
— Как баранов, два раза в день. Пересчитают и после завтрака повезут на суд.
Охранник, плотный, со свёрнутым набок носом, двинулся по коридору. Сокамерники поспешили наружу и поплелись за ним.
Столовая оказалась приличной, завтрак сносным. Творог, яички вкрутую, хлеб, маслины. Лишь чай слабоватый, зато горячий и сладкий. Двое полицейских у входа негромко общались, равнодушно следя за порядком.
Идиллию нарушил старик-арестант в треснутых очках, съехавших на нос. Он подошёл к полицейским и затараторил, чудовищно шепелявя и растопыривая пальцы:
— Господин надзиратель! Помогите! Господин надзиратель!
— Что случилось? — снизошёл один из них, неохотно оторвавшись от разговора.
— У меня только что стащили зубы!
— Какие зубы? — удивился охранник.
— Мои личные, — прошамкал несчастный и зарыдал, — вставные челюсти… сверху и снизу… протезы… они стоили мне двенадцать тысяч!
— Кто стащил? — спросил надзиратель, пытаясь понять смысл кражи и соображая, что теперь делать. Его напарник, давясь со смеху, пытался принять серьёзный вид.
— Вот… вот… мерзкий воришка, — старик указал на заключённого, лениво поглощавшего пищу. Руки в густых наколках говорили, что он вечный тюремный постоялец.
Охранник, мгновение поколебавшись, направился к обидчику и, сдерживая улыбку, спросил:
— Алекс, это ты стянул у парня зубы?
Тот, на мгновение перестав жевать, невозмутимо ответил:
— Я… Но не украл… одолжил ненадолго — позавтракать. Надоело дёснами хаву тереть. Загнуться, не жить…
Брови полицейского поползли вверх, нижняя челюсть отвисла, во рту что-то булькнуло.
— Что всполошился, начальник?
— Зачем ты спёр у него зубы, Алекс? Ты в своём уме? Немедленно отдай… Он ведь старик…
— Пусть не жмотится. Дохаваю и отдам.
