— Предоставляю полиции два дополнительных дня для завершения следственных действий. Полиция имеет право освободить заключённого из-под стражи в любое время по решению начальника следственного отдела званием не ниже майора. Если подследственный не будет освобождён в течение двух суток, и полиция потребует содержать арестованного под стражей до окончания судопроизводства, то Буз Асад предстанет перед судом для окончательного решения. Суд окончен.
Охранник сразу же после слов судьи повернулся к Бузу.
— Вставай, на сегодня достаточно. Пошли.
Буз поднялся и, пытаясь перехватить взгляд адвоката, побрёл за полицейским. Единственное, что следовало из судейского спича — он остаётся в заключении. Кажется, на двое суток. Будет ли освобождён, теперь зависело от усердия полиции и ловкости Абу Кишека. Сейчас больше верилось в первое и с трудом во второе.
В клеть Буза не вернули. Вывели наружу и передали двум полицейским в неизвестной ему форме.
— Ты едешь на допрос, террорист вонючий, — сказал один из них и пятернёй подтолкнул к машине.
Оглушённый таким поворотом событий, друз безропотно позволил затолкать себя в джип с гражданскими номерами и тонированными стёклами. Надрывно и протяжно взвыла сирена, словно в руки правосудия действительно угодила «тикающая бомба». Так называли в органах безопасности террориста, осведомлённого о подготовке теракта. Джип рванул с места. Буз попытался что-либо разузнать, но ему бесцеремонно посоветовали «заткнуться».
В комнате для допросов рядом со следователем, женщиной неопределённых лет, в дымчатых очках под копной пепельных волос, сидел Камиль. Выражение его лица не предвещало удовольствий. Так смотрят на крысу, забравшуюся в святая святых — комнату младенца.
— Послушай меня внимательно, — после мучительного молчания, сказала женщина, снимая с Буза наручники, — у тебя осталась последняя возможность сказать правду. Переведи ему, — кивнула она Камилю.
— Я легко говорю на иврите… Служил в армии в боевых частях.
— Заткнись, гнида. Твои показания противоречат утверждениям свидетелей. Лично я не желаю говорить с лжецом на святом языке, — грубо прервала его следователь, кривя губы.
Камиль перевёл фразу на арабский, но от себя добавил:
— Брат, лучше расскажи ей, как было… на самом деле… Чистосердечно…
— Я ничего не сделал. Я не поджигал чёртову антенну, — ответил Буз, свято веря, что никто из сельчан не подставит соплеменника. Тем паче совершившего правильное с их точки зрения дело.
Камиль вздохнул и перевёл.
Следователь снова презрительно ухмыльнулась. Казалось, желваки на её лице вот-вот вскроют кожу, так сильно она сжала челюсти.
— Скорее всего, подследственный крепко уверен во всеобщей поруке. Короче, так оно и есть. Этого, кстати, можешь не переводить — повернулась следователь к Камилю и, смахнув со лба прядь волос, продолжила так, словно Буз и впрямь не понимал иврит, — видишь ли, в Израиле, с его гипертрофированной чувствительностью к правам человека, установился гнилой консенсус относительно тщательного дознания. Как-будто пытки — наследие средневековья, или того хуже, имеют одинаковый со зверствами нацистов лейтмотив. Они даже запрещены в ООН «Конвенцией против жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения».
В этот момент Бузу показалось, что он угодил в сюрреалистический фильм, настолько абсурдной была ситуация. Следователь прервалась на короткое время, налила два стакана воды из бутылки «Тами 4». Один взяла себе, второй придвинула Камилю и добавила:
— Но понимаешь, брат Камиль, какая штука, — после того, как к нашим берегам вплотную подошёл цунами под названием «мусульманский террор», тема жёсткого дознания вновь стала актуальной и заставила силовые ведомства переосмыслить возможность насилия по отношению к заключенным. Как думаешь, дружище, существует моральное обоснование пыткам в отношении человека, причастного к планированию террористического акта?
— Лично я, Лии, не нахожу оснований. Закон о правах человека…
— Да здравствует, разница, Камиль! Человека! Ты видишь здесь человека? Представь, что полиция захватила «человека», заложившего фугас в детском саду. «Человек» отказывается указать место, чтобы обезвредить бомбу. Вопрос, может ли полиция подвергать его силовому воздействию?
— Переведи ему, Камиль, я хочу услышать от него настоящую правду. Только правду.
Буз едва справился с собой, чтобы не бросить ей в лицо «Чёртова метёлка!» или, того хуже, устроить выволочку ненавистной шевелюре. Ответил спокойно, имитируя возмущение:
— Что именно… Что имеется в виду? Вы все здесь ненормальные, я требую адвоката…
— Ты прекрасно понимаешь, что! Я жду минуту! — Лии впилась взглядом в экран мобильного телефона, на часы, словно отбивавшие мгновения до взрыва гранаты.
Буз сжал зубы, и только желваки выдавали его состояние.
— Ну!!!
Буз молчал.
— Шимон! — крикнула следователь.
Вошёл полицейский и вопросительно посмотрел на неё.
— В КПЗ! В Кишон! Пусть ещё подумает. Подождём, пока вспомнит. Нам не спешно, — приказала она и приложила мобильник к уху.
Буз безропотно последовал за полицейским.
