А под кожей на правом плече вдруг отчётливо шевельнулось что-то. Будто нервный тик закоротил какую-то мышцу. Только не мою.
Вот я бестолочь! Он же, наверное, как и симбионты, питается горем, страхом и бессилием! Значит, нужно как-то по-другому избегать мыслей о… Вообще всех мыслей избегать! Любых! Говорили мне, что у меня в башке дыра старики… Чёрт! Просто какие-то неизвестные мне, вымышленные, эфемерные старики! Что-то нужно срочно придумать! С каких ещё бубей мне зайти⁈
К болоту, в которое упиралась колея со стоявшим на ней Рафиком, только что носом не поводившим и не подпрыгивавшим на месте, из бурелома вывалилось хрипло поющее туловище. Моё. Контейнер для двух сущностей и одного до крайности самоуверенного двуногого дурачка. Добро, зло и кретин между ними. Музыкальный.
— Голова обвязана, кровь на рукаве, / след крова-а-авый стелется по сырой траве!
В голове подхватила припев Ольха:
— Э-э-э, э-ээй, по сырой траве!
Выглядел я, пожалуй, как яркая иллюстрация к тезису «Вы хотели что-то узнать о шизофрении? Спросите меня!». Чеканный, в меру сил, шаг. Прямая спина и воинственный блеск в глазах. Перемотанная левая ладонь. Залитое кровью правое плечо — засохшая футболка и воротник куртки неприятно скребли по шее. И будто бы фитилёк бело-красный, что торчал из правого уха, словно намекая: «подожги меня!».
Не прекращая петь, я проверил колёса и задрал капот — глянуть, что там с маслом. Всё-таки где-то самым краем сознания по пути сюда я допускал, что обратно возвращаться будет некому, поэтому, возможно, и ехал менее бережно, чем стоило. Обратно доехать нужно было во что бы то ни стало. Ведь там…
— Там, за туманами, вечными, пьяными \ Там, за туманами, любят нас и ждут!
— Красивая песня, — весело сообщила Ольха, пока я блажил на весь лес про Севастополь, Камчатку и Кронштадт.
— А то, — переводя дыхание и захлопывая капот, отозвался я. — Я до пса таких знаю!
Рафик, кажется, вытаращил фары так, что больше стал похож на Нивейку или УАЗ деда Пети… какого-то вымышленного деда Пети, что жил возле двух каких-то совершенно неизвестных мне рек!
— Ты неси меня, река-а-а! За крутые берега-а-а!!!
Хуже стало, не доезжая Устюга. От силы половину дороги проехал, внимательно вглядываясь в карту навигатора, ориентироваться по которой без привычной толстой зелёной путеводной нити и жёлтой стрелочки было значительно сложнее. Но я справился. Потому что с детства любил собираться в путешествия, сидя с карандашом над атласом автомобильных дорог СССР. Заслуженная серая обложка с золотистыми, осы́павшимися в нескольких местах, буквами виделась, как наяву. Вообще многое виделось, как наяву, пугая до икоты.
Правый глаз начал транслировать ужасы с полчаса назад. И я оборвал очередную песню, едва не слетев с трассы. Чудом отведя перепугавшегося Рафика от обочины, которую он уже зацепил правым передним колесом. Люди. Множество. Тысячи. Замученные всеми возможными способами. Колья, крючья, острые топоры и тупые пилы. Пока только картинки. Когда он начнёт передавать видео, да, не дай Бог, со звуком — я сойду с ума.
Закрыть глаз не помогло. На «чёрном экране» опущенного века изнутри картинки были только ярче.
— Часов шесть осталось, Яр! Не слушай его! Не смотри! Давай, я теперь тебе спою, — и в голове зазвучала необыкновенно умиротворяющая песня на неизвестном мне языке. Но я как-то понимал, что это история об удачливом чудо-охотнике, которого ждёт дома жена и семеро детей. Седьмой обещал отцу родиться, когда тот доберётся домой живым.
Под такую блестящую мотивацию я протянул ещё пару часов. А потом повесил голову. В прямом смысле слова.
Мышцы с правой стороны шеи вдруг превратились в кисель. Силы левой половины не хватило, и голова упала. И попытки вывернуть её так, чтобы хоть край дороги видеть, привели только к тому, что от левого уха до лопатки и ключицы свело всё, да так, что не вздохнуть. То, что это снова едва не вписало нас в отбойник, разозлило страшно. И ударная волна Яри разошлась от солнечного сплетения. Картинки в правом глазу погасли. Правда, вместе с ним самим. И шее это не помогло никак.
Матерясь сквозь сжатые зубы, я нашарил правой рукой в рюкзаке, который бросил на переднее сиденье перед тем, как сесть за руль, трусы. Семейные, синие, сатиновые. Натянул их на подголовник. И двумя руками заправил в них непослушную, норовящую завалиться направо, голову, чтобы резинка прихватила лоб.
— Бывшая всегда говорила, что я жопоголовый. Права была, — пояснил я, трогаясь. Не то Ольхе, не то Рафику, не то себе самому. Сдувая выбившуюся из-под резинки на лоб белую бирку-ярлычок. От взгляда в зеркало веселее не стало. Обвисшее вывернутое красное веко правого глаза и дорожка слюны на грудь из правого уголка рта давали понять, что шизофрения — детские забавы, давно пройденные. Тут дело пахло органическими поражениями.
— Они не грозят тебе, Яр. То, что я чувствую в твоём кровотоке, точно говорит об этом. Такого никогда не бывало, — она звучала чуть растерянно. — А то, что ты находишь силы смеяться — восхищает.
