— Если я начну рыдать — мне не будет видно дороги, — буркнул я вслух. — И вообще, уныние — страшный грех.
— Я давно не следила за вашей верой, человечки. Но эта догма мне близка. Я, пожалуй, живу и говорю с тобой только в соответствии с ней. Хотя бывало, что помнить и соответствовать ей казалось непосильным.
— Это — да, — хотел было кивнуть я. Но трусы мешали. Да, сюрпризов в жизни меньше не становилось.
В другое время я бы наслаждался красотами за стеклом. Высоким светлым небом и почти летней листвой лесов вдоль обочин. Непонятными названиями указателей: Казлук, Сойга, Коряжма. Последняя, кстати, оказалась серьёзным испытанием, как и Котлас вслед за ней. Но было не до наслаждений совершенно. Нога отказала давно. Рука сползала с рычага коробки передач, и не желала возвращаться обратно. Как раз перед постом ДПС на объездной, где пара явно скучавших местных инспекторов, наверное, долго ещё крутили головами, пытаясь сообразить, как с дороги могла исчезнуть иномарка, явно не местная? И могла ли она померещиться им обоим одновременно?
Рафик в это время проезжал мимо них, стараясь не шуметь. А я тренировался быстро перекидывать левую ногу со сцепления на газ, минуя педаль тормоза, пока колено придерживало руль. И переключать передачи левой рукой. Получалось. Плохо, но получалось. Сферу держала Ольха. Я не мог. Я держал руль. И голову. Трусами.
От адской боли, что время от времени накатывала так, что и здоровая рука соскальзывала с руля, вбил в бедро сперва какой-то кеторолак, потом нефопам. Последним вколотил в ногу дексаметазон. На ходу, почти не снижая скорости. Потому что шприц-тюбики из аптечки выложил поближе, стоило только выбраться с гравийки на трассу до Микуня. Это Ольха сказала, что он всё-таки мужского рода. Из полезного в аптечке оставались только бинты, йод, нашатырь и жгут. Кровь уже не шла. Нашатырь перебил дыхание и вышиб слёзы из глаз, но ни на боль, ни на накатывающие видения не повлиял — только салон проветривать пришлось. Оставался жгут. Удавиться, когда станет совсем невмоготу.
Ярью полыхал ещё раз семь или восемь — не знаю. После последней вспышки, еле различимой, рука слушалась всего несколько минут. Кто был за рулём после населённого пункта Васильевское, где я проглядел «лежачий полицейский», на котором из трусов вывалилась голова, а Рафик едва не уехал в чей-то курятник, пока я заправлял домик для мозгов обратно — не помню. Изо рта и носа текли кровь с желчью. Ольха кричала, чтобы я не смел умирать.
В памяти остались лишь синие вспышки мигалки скорой, и сине-красные — машины ГИБДД, которые почему-то стояли поперёк дороги. Увидев их, я перенёс левую ногу с педали газа, но до сцепления не донёс — уронил на тормоз. И скорость переключить тоже не смог. Серебристая пожилая Тойота докатилась до серо-синей Лады Весты, горестно уткнулась ей в борт и горько, безутешно загудела. Потому что голова водителя снова открепилась и упала. Но уже не вправо, а точно в середину руля, на те самые три овала, придавив клаксон. Кажется, за красно-синими огоньками мне померещился знакомый внедорожный Ниссан Патруль. До которого я так и не добрался. И которому тут, конечно же, вовсе неоткуда было взяться.
Темнота. Изводящий монотонный визг, будто болгаркой по арматуре. Нескончаемой огромной арматуре. Издевательские злые фразы чёрного, слышимые всё громче. Плачущий крик Ольхи, доносящийся всё тише. Бесконечная невыносимая боль. До тошноты. До рвоты. Но давно нечем. Хотя выблевать разрывавшиеся, хрустевшие и булькавшие мозги я был бы только рад. Счастлив даже. И обрывки фраз, доносившиеся в бреду и сумасшествии. Голоса, которым тут было не место и не время. И которые ни в коем случае нельзя было узнавать. Каким-то необъяснимым чудом то, что осталось от Яра Змеева в этом подыхавшем от мучительной боли в мешке с мясом, костями, Добром и Злом, это ещё помнило. Наверное, потому, что это было последней самостоятельной мыслью. На котором остатки разума ушли в аварийный режим. Не узнавать голосов. Не узнавать…
— Господи, да как же так, деда⁈ — плачет. Откуда она здесь? Зачем её взяли? Лучше бы детишек опять мороженым кормила в кафе.
— Артём, ну что, не томи⁈ — артистичный какой баритон у него. Поправился совсем, наверное. А кто такой Артём?
— Хана, Сергеич. Без вариантов. Извини, — переживал он, неизвестный, вполне искренне.
— Он живой! И должен выжить, дядя Артём! — ишь, как давит на доктора, дон Корлеоне дедморозовый… Весь в деда.
— Я никогда не видел таких показателей, Саша. У него сердце должно было лопнуть давно. Будто инфаркт, только постоянный, словно сосуд за сосудом лопаются там. А их там точно столько нету, я не раз своими глазами видел! — неизвестный едва на крик не срывается. — И энцефалограмма говорит, что у него в голове какой-то кошмар. Смотри, пиков на ленте нет — все линии вместе по самому верхнему краю ползли! Пока прибор не сгорел!
