С епископом сходились гораздо медленнее, чем до этого, несмотря на скандирование трибун. Раж, в полном соответствии с прозвищем, только что «волну» по ним не пустил. Исключительно за неимением оных. И за недостатком зрителей. Которые, впрочем, своей активностью вполне компенсировали малочисленность. Ритмичные крики «Яр! Яр! Яр!» будто отражались от удивлённых деревьев, сроду не видавших такого ажиотажа на лесной тренировочной площадке. Вряд ли здешние гномики и косули так горячо поддерживали своего подгорного властелина на одиночных тренировках.
Ноги будто сами несли меня над травой, не приминая ни стебелька, не оставляя следов. Я скользил, касаясь плечами солнечных лучей, точно струн, что на каждое прикосновение отзывались звуками, что наполняли душу радостью и восторгом. И колючий шарик внутри рос с каждым новый аккордом, с каждой нотой. С каждым ударом Степана, которые теперь получалось или блокировать, или вообще пропускать мимо, уклоняясь и ныряя. Я их наконец-то видел. А речёвки с моим именем будто всё ускорялись и ускорялись. Пока не слились в единый пульсирующий звук, вибрировавший на одной ноте. Который срезонировал с дрожью Земли. И со стуком-перезвоном ослепительно-белых иголочек внутри, что грозили вот-вот пронзить меня насквозь. И я ударил.
На поляне стояла мёртвая тишина. Молчал на траве даже Павлик, упавший с внезапно рухнувшего на пузо волка. Который лежал с закрытыми глазами и только что лапами морду не закрывал. Будто вспышка Яри, что сопровождала мой удар, ослепила его. Молчал и Сергий, задумчиво глядя на глубокую вмятину в зелёной изгороди, вокруг которой, никак не унимаясь, дрожали потревоженные ветви и листочки. И из которой торчала нога епископа в оливковом кеде на чёрной резиновой подошве в рубчик. Второй кед стоял в шаге передо мной и вид, с развязанным шнурком и высунутым языком, имел удивлённо-придурковатый. Как и я сам, надо полагать.
— Выучили на свою голову. Облысели все, — брюзгливо раздалось из вмятины. И я наконец-то выдохнул.
По единогласному решению тренерского штаба в лице стариков-разбойников на сегодня занятия по рукопашному бою свернули. Перекошенный на левый бок Устюжанин добрёл до приметной ели с огромным дуплом, залез туда едва ли не весь целиком и выбрался с брезентовой сумкой, на которой алел красный крест в белом круге. И какой-то глиняной корчагой во второй руке. Кто бы сомневался в этих старых отшельных пьяницах.
Сергий со знанием дела обследовал грудную клетку Степана, которой досталось сильнее, чем его собственной. Намазал друга какой-то остро и холодно пахнувшей зелёной мазью из каменной баночки цилиндрической формы. И, будто памятуя о том, что доброе слово — лучшее лекарство, сообщил:
— Ну, рёбры-то, конечно, срастутся, куда они денутся. А вот самооценку, старый, смело можешь хоронить. Чтоб от отрока так отхватить — это ж ни в какие ворота не лезет.
— Таких отроков надо поститься сажать годков на полста. Желательно — на островке, типа Уединения или Ушакова. Чтоб вокруг — нихрена до горизонта, только белый снег сверху да чёрная вода по краям. И бакланы чтоб орали обязательно, — кряхтя и охая, недовольно ответил епископ.
— А бакланы зачем? — удивился Раж.
— А чтоб жизнь малиной не казалась. И чтоб смирению учиться беспрестанно. Ему полезно было бы. Это ж надо было так въ… хм. Пиз… Эм-м-м. Стукнуть, короче, больно по дедушке, — подобрал-таки слова он.
— Да, звонко вышло. Ладно, хорош на жалость-то давить, пеньсия, — вернул издёвку Сергий. — Таких дедушек, как мы с тобой, только из танка расстреливать. А из Аспида будет толк, думается мне. Скорости только маловато и с координацией беда.
— Беда, точно. Но оно, пожалуй, и к лучшему. Кабы он в полной силе был — от меня бы в те кусты только верхняя половина отлетела. А от нижней — кишочки за ней вслед, серпантином, — задумчиво сообщил епископ, потирая грудь и поднимая осторожно левый локоть, прислушиваясь к ощущениям.
— Образно. Наглядно, — пробурчал дед, покосившись на девчат, что одновременно и совершенно одинаково ахнули, побледнели и прижали руки к губам.
А потом Раж, под одобрительное кряхтение Степана, играл со мной «в белочку». Смысл игры заключался в том, чтобы успеть перепрыгнуть с ветки на ветку, не влепившись в стволы и не свалившись на землю. А главное — не получив шишкой, которых дед насобирал полные карманы и швырял со скоростью пулемёта. Через десять минут я нахватал синяков по всему периметру и едва не лишился глаза, когда пахнувший смолой снаряд прилетел особенно удачно. После чего спрятался за стволом и принялся, как настоящая белка, верещать оттуда, чтоб старый вредитель прекращал. Но с ним такие номера не проходили. Он по одному «отсушивал» мне меткими бросками пальцы, которыми я хватался за кору ёлки. Было больно.
