Мы сидели на стульях возле стола с чайником. Дед потчевал меня пряниками, на каждый из которых густо мазал мёд и сгущёнку. Я молотил, как зерноуборочный комбайн, а Константин Сергеевич мерно рассказывал. Про то, что Ероха Хабаров, был Странником, как и Сенька Дежнёв. Он мог себе позволить так их называть, потому что был старше. Степана к тому времени давно считали погибшим, но всё, чему тот научил, Мастер помнил, хранил и берёг свято. Помня о долге помогать и содействовать Хранителям и Странникам. Которых с каждым годом становилось всё меньше. А до меня фразу про синий и белый камни он слышал не полтораста ли лет назад.
Вошедший Саша неслышно придвинул стул и сел на него с прямой спиной, сложив руки. Не прерывая беседы, как здесь было принято. И не сводя подозрительно блестевших глаз с деда. У которого заметно потемнели волосы, а щёки покрывал молодой здоровый румянец, неожиданно смотревшийся над седой бородой. И руки сновали над столом с давно забытой сноровкой.
— Говори, Сань, чего принёс? — закончив особо интересную байку про один из Даурских походов, кивнул ему дед. Я к этому времени закончил уничтожать продукты и слушал внимательно. Не опасаясь, что сползу со стула на пол, закатив глаза, как тургеневская барышня. Не рассчитал чего-то с непривычки. Хотя откуда бы ей взяться, привычке-то? Не каждый день такие случаи выпадают.
— Мимохожий он, деда, патрульный. С Аркашкой-кабатчиком перемолвился — да и покатил себе дальше. Парни говорят — на Каргополь как раз и двинул. Николу предупредил я, и про то, что со Странником всё в порядке, передал. Кажись, обрадовался он, — в последних словах сквозило удивление, которое испытал и я. Не поняв, с какой радости старый пират взялся за меня переживать, как за родного. И как умудрился внук здешнего Мастера это понять. Тайн, в общем, меньше не становилось.
— Транспорт и вещи в порядке, к гостинице чёрный не совался. Думаю, случайность, всё-таки, — закончил доклад Саша и потянулся за чашкой только после этого.
— Пожалуй, что и так может быть, — дед вышагивал за нашими спинами, заложив руки за спину, которую вряд ли держал так прямо последние несколько лет. Или десятков лет. Внук смотрел на него с восхищением.
— Как далеко был от него, говоришь? — этот вопрос Мастера адресовался мне.
— Да метров двадцать где-то. Через дорогу, считай. Я в тот же кабак шёл, да припозднился, на счастье, — честно ответил я.
— Как же вышло так, что ищейка второранговая проглядел тебя с двух шагов? — поднял брови он.
— Да вот так, — сказал я. Развёл руки и «пропал». На пол звонко брякнулась Сашина чашка, плеснув чаем. И лишь по двум дугам на пятне пролитого было понятно, что там стояли чьи-то мокрые ботинки. Невидимые.
— Дедунь, я детей по домам развела, — выпалила Лида, забегая в зал. — А это что, правда Странник был, всамделишный? — Слово-то какое вспомнила, надо же. Но говорила она его уже медленнее, удивлённо глядя на отца. Который с разинутым ртом смотрел на пустой стул.
— Ну да, — не подумав, ответил я, хотя спрашивали опять не меня. Прав был Ося, вечно мы, человечки, не в свои дела суёмся.
Лида, схватившая было тряпку, чтоб протереть лужу между стульями, вскрикнула и отскочила от говорящего «пустого места». Я «проявился» обратно. Пугать её не хотелось. Пустым местом быть — тем более.
— Ловко. Редкий навык, штучный. У Странников. Да и Хранителя, что так мог, я знавал только одного, — дед перевёл взгляд на картину и словно опомнился.
— Лидочка, Яр говорит — рисунок твой приглянулся ему. Он тех двоих, что у костерка греются, вчера видал. Просил копию сделать, чтоб им передать. Сможешь ли?
Отец с дочерью переводили взгляды с Мастера на меня и обратно. Задавать вопросы он явно начал рановато, тем более такие — я бы наверняка и сам на их месте «включился» бы гораздо позже.
— Если я верно понял, деда, он ведь вылечил тебя? — осторожно, будто по льду шагая, спросил Саша.
— Всё так, — кивнул старик, и провалиться мне, если он не выглядел при этом счастливым и гордым. — Да Яри с запасом отвалил, кабы не поболее, чем Степан в прошлый раз. Так что, думаю, поживу ещё, ага.
И внучата бросились обнимать сперва его, а потом и меня, хлюпая носами. И чаем на полу, про который все так и забыли. Но Лида, северное воспитание, порыдала мне в грудь недолго. А после подняла оброненную тряпку и навела порядок под одобрительным взглядом деда.
— Я дарю вам картину, — сказала она, вернувшись из-за белой двери, видимо, санузла, уже без инвентаря, вытирая руки чистым вышитым полотенцем.
— Давай на «ты», Лид. Мне копию можно. Сканер найдём где-нибудь? — уточнил я.
— Она мне покоя не даст тогда, Яр. Буду глядеть на неё и думать, что за дедушкино здоровье, за чудо, фальшивыми деньгами рассчиталась. Не дело это, — серьёзно, очень по-взрослому ответила она. — А нам я другую нарисую. Не обижай отказом.
